– Древнеегипетские сосуды, – сообщила я, вспоминая уроки в школе. – Для хранения органов.

– Отлично, – похвалил он. – Канопы. Восьмисотые годы до нашей эры.

– Они пустые? – спросила я, морща носик – как я надеялась, мило.

– Какой в этом был бы интерес? – Эштон указал на каждый сосуд, называя органы, хранящиеся внутри. – Желудок. Кишечник. Легкие. Печень. – Он сделал паузу. – От мозга египтяне избавлялись.

– Доставали через нос крючком, – подхватила я.

– Общее заблуждение. – Он резко взмахнул рукой. – Его взбивали, сунув палочку в нос, пока он сам не вытекал из ноздрей.

Когда Эштон повернулся, чтобы выйти из комнаты, мне показалось, что я слышу слабый писк. Точнее говоря, мне показалось, что я слышу слабый, но членораздельный писк. «Нет!» – гласил этот писк. Я замерла на месте, прижав ногой половицу. Никакого скрипа. Как будто в новеньком особняке Эштона могли быть скрипучие полы!

В его спальне стояло одно из самых ценных его приобретений – туалетный столик синего цвета с инкрустацией из белой блестящей кости в виде повторяющегося узора флёр де лис.

– Флёр де лис, – пояснил мне Эштон, – предположительно должен символизировать лилию – или, может быть, ирис. Он хорошо известен по своему использованию во французской геральдике, но у него есть и более темная история. В некоторых местах – например, в Новом Орлеане – этим символом клеймили рабов за попытку побега. Клеймили, – повторил он, выводя пальцем контуры флёр де лис на моем обнаженном плече.

– Это ужасно, – отозвалась я, поглаживая крышку туалетного столика. Осколок кости порезал мне палец. – Ой! – воскликнула я, прижимая к порезу большой палец, чтобы остановить кровь.

– Не бывает боли без удовольствия, – ответил Эштон. Лизнув свой указательный палец, он стер с белого костяного узора мою размазанную кровь.

– Мне казалось, что наоборот, – сказала я.

Неожиданно Эштон поднял лицо к потолку.

– Андреа! – позвал он, словно отдавая приказ воздуху.

– Да, Эштон? – откликнулся сверху женский голос, низкий и обескураживающе спокойный. Я осмотрелась по сторонам. – Я Андреа, цифровой ассистент Эштона, – объяснила невидимая женщина.

– Пришли дворецкого с лейкопластырем, дорогая.

– Конечно, Эштон.

Он убрал прядь моих волос за ухо. Я сразу поняла, что он делает, но поверить не могла, что он делает это.

Его голова приблизилась к моему лицу – змеиным движением, быстрым, с уже просунутым между губ языком. Должно быть, я слегка шевельнулась – не знаю, в его сторону или прочь, – и наши зубы ударились друг о друга. Я отдернула голову и засмеялась.

– Давайте попробуем снова, – сказал Эштон.

Я склонила голову набок, чтобы принять его губы, гладкие и тонкие, скрытые между жесткими волосами его бороды. Язык его был ловким и страстно дерзким. Он был ведущим, я – ведомой.

Я уже гадала, что он сделает дальше. Поведет меня к своей кровати? Что скажет Наоми?

Но когда мы отстранились друг от друга, вид у Эштона был такой суровый, что я начала гадать: быть может, я что то сделала не так?

– Я должен уделить внимание гостям. – Игра была окончена.

Спустившись вниз, я бродила по комнате одна, с синим лейкопластырем на пальце. Пьяные гости устремились к буфету с десертами, где цилиндрические сосуды с «M&M’s» обрамляли многоуровневые витрины с масляным печеньем и сделанными на заказ пирогами. В центре стола красовался такой же ярко синий кокосовый торт, как тот, который несколько недель назад лишил меня разума.