|
Имя же Калиостро выводят из названия ветра, несущего жару из знойных песков Аравии, — caldo austrum. «Я тот, кто я есть», — повторял магистр, давая понять, что посвященным объяснять нужды нет, а профаны все равно ничего не поймут. Всю свою активность, будь то получение алхимического золота или исцеление недужных, он окутывал покровом таинственности, подогревая таким образом постоянный интерес к собственной особе. Ведь, говоря языком современности, в любую минуту мог появиться дерзкий конкурент, готовый отвоевать внимание падкой на сенсации публики. Впрочем, сравниться славой с Калиостро было нелегко, ибо, согласно слухам, страждущие падали перед ним на колени, и он, подобно королю, исцелял их прикосновениями. Посланец неведомых непосвященным сил, Калиостро воистину сумел стать самым громким медийным персонажем XVIII столетия. Стремительности, решимости и отчаянности в характере Калиостро-Бальзамо хватало с избытком. О нем писали все тогдашние газеты от Санкт-Петербурга до Парижа; его внимания добивались самые знатные особы, а французский король Людовик XVI даже приравнял оскорбление Калиостро к оскорблению величеств. Правда, когда магистр оказался причастным к знаменитому делу о похищении драгоценного ожерелья, король изменил свое решение и выслал его из страны.
Природа в избытке наделила Калиостро даром извлекать выгоду из всего пространства вымысла своей эпохи, заставить работать на себя институты и знания, и незнания. Набиравшая силу наука в то время еще была загадочна как магия, ибо мало кто представлял, где проходит граница науки, за которой начинался вымысел. Дойдя до своего предела, знание плавно перетекало в фантазию, мистика превращалась в товар повышенного спроса, а Калиостро обладал поистине чудесной способностью мгновенно откликаться на этот спрос. Ибо век Просвещения нес свет не только философии, но и внутреннего прозрения, что быстро повлекло за собой возрождение алхимии и прочих тайных наук. На фоне упадка авторитета Церкви, роста индивидуального самосознания, размытости границ между эмпирическим и оккультным люди устремились на поиски истины и чуда, ибо и первое, и второе зачастую представлялось явлениями одного порядка. Газетчики с равной убежденностью и восторгом писали и о полетах первых монгольфьеров, и об испытаниях костюмов для пребывания под водой, и о ясновидцах, видящих сквозь землю, и о говорящих собаках. Подписка на создание специальных сапог для хождения по воде (что-то вроде калош-мокроступов) прошла с потрясающим успехом, а в числе подписавшихся значился герой борьбы за независимость Американских штатов маркиз де Лафайет. «Эликсиры молодости» шли нарасхват: Сен-Жермен и Калиостро снабжали ими высший свет, горожанки и селянки довольствовались зельями местных знахарей. Локальным чудотворцам, подобным Розенфельду, Гасснеру или Леону Ле Жюифу, было несть числа. По свидетельству баронессы Оберкирх, никогда еще в светских салонах «розенкрейцеры, адепты, пророки и все, кто к ним относятся, не были столь многочисленны и не имели столь много слушателей. Беседы шли только о тонких материях; они занимали все головы, поражали воображение… оглядевшись вокруг, мы видели лишь колдунов, адептов, некромантов и пророков»<sup>3</sup>. Прекрасно чувствуя «свою» аудиторию, Калиостро с присушим ему размахом, используя театральные эффекты и богатый арсенал фокусников, ставил магические спектакли, вызывал стихийных духов, а в случае провала мгновенно списывал неудачу на действие злых сил и всевозможной нечисти. И ему верили, и приходили снова — в надежде услышать заветные слова, познать непознаваемое, проникнуть в тайну, обрести уверенность и смысл жизни. Ибо в своих действах он соединял и магию, и религию, и франкмасонство, то есть сразу три сферы тогдашней духовной жизни. Времена надвигались тревожные, воздух был насыщен электричеством приближавшейся революционной грозы. Низшие сословия глухо роптали, глядя на роскошь и праздность аристократов. |
