Наступил вечер, а вместе с ним пришла прохлада. Появились звезды, на небе не было ни облака. Вдалеке возвышался резкий силуэт крутого горного кряжа.

На противоположной стороне загона горел костер, и до Каллагена долетал аромат готовящегося кофе. Мак-Броуди подошел к нему.

— Я рад, что ты здесь, Каллаген. Мои люди валятся с ног от усталости. Вы можете сменить нас в карауле?

— Хорошенько присматривай за лошадьми, — посоветовал Каллаген. — Я уже говорил, что не доверяю Уайли и его товарищу.

Мерцание огня, терпкий запах кофе и поджаренного бекона вызывали приятные ощущения, но Каллаген чувствовал себя неспокойно. Он знал о притаившихся поблизости индейцах, хотя, может быть, это была совсем другая банда, не та, что напала на него после того, как он оставил отряд.

В нем не было чувства враждебности к индейцам. Они жили своей жизнью, своим укладом, которые складывались на протяжении тысячелетий. Не задумываясь о том, хороши они или плохи, он принимал все это, как само собой разумеющееся. Они жили своей жизнью, белый человек — своей; у этих культур разное происхождение, собственные принципы существования.

Здесь не играет роли философия всего этого… важен ответ на один простой вопрос — жить или существовать, сражаться или умереть. Существует огромная разница между человеком, разглагольствующим по поводу этого и сидящим перед теплым камином с бокалом виски в руке в собственном доме или обсуждающим его в академическом зале, и человеком, находящимся в безлюдном месте, когда по ребрам струится пот и со всех сторон приближаются вооруженные дикари.

Каллаген с непонятной тревогой обошел редут вдоль стены. Что же все-таки предпримут индейцы? Для них за эти ми стенами скрывалась крупная добыча. Они быстро усвоили истину: белый человек нетерпелив, он чувствует потребность все время двигаться, что-то делать. Индеец научился терпению, он может ждать на лишенных растительности холмах, не испытывая потребности в воде и обходясь практически без еды, зная, где спрятаны цистерны с нею, что их можно открыть, а потом снова закупорить, и он может двигаться не спеша, когда пожелает и когда того потребуют обстоятельства.

Каллаген вернулся назад к костру и взял чашку с кофе из рук тети Мэджи. Потом отошел в сторону: свет от костра слепил глаза. Пламя костра успокаивает, навевает неясные грезы. Но глаза перестают видеть в темноте, что не очень хорошо в стране индейцев.

Тетя Мэджи тоже отошла от костра, подошла к Каллагену.

— Тебе бы лучше что-нибудь поесть, Морт. Кажется, ночь будет долгой.

— Они здесь, я знаю.

— Да. — Она помолчала. — Как ты думаешь, сколько их?

— Любое их количество — слишком много. Мы не ищем повода для столкновения, а просто хотим, чтобы почтовый путь был открыт и чтобы по нему шли груженые фургоны.

Где-то в ночной темноте послышался громкий стук: это камень, перевернувшись много раз, ударялся о скалу. Индеец? Или просто естественное движение в ночи?

Тетя Мэджи вернулась к огню. Каллаген проник в темный угол загона и уселся на дышло почтовой кареты. Он медленно отхлебывал кофе, прислушиваясь ко всему, что доносилось из-за той стороны стены. Звуков было немного. Потом он вернулся к огню.

Один за другим люди расходились от костра и ложились спать. Его веки тоже отяжелели, он выбросил осадок из чашки. Мак-Броуди и Ридж все еще оставались сидеть у огня.

— Ты хочешь попытаться продолжить путь? — спросил Ридж. — Давай подождем хотя бы день.

Каллаген взглянул на Мак-Броуди.

— Наше пребывание здесь сильно сократит ваши запасы продовольствия?

— Переживем, Морт.