И вдруг оба перестали смеяться. Далекая родина возникла перед ними, и все, что они оставили там, показалось желанным и милым. Пусть нет там всех этих утонченных удобств, пусть не устроена еще жизнь на Земле, она будет когда‑нибудь иной, под светом родного Солнца, среди зеленой растительности, близкая, любимая. Что в том, что на Каллисто все так красиво сделано, – это чужое!

Им мучительно захотелось увидеть на одну секунду земной дом и земную обстановку, одним глазком, на мгновение.

– Эх, – сказал ни с того ни с сего Синяев, – хоть бы на лыжах покататься.

Лыжи, снег! Не скоро они смогут увидеть все это! Они подошли к окну. За ним находилась терраса, выложенная голубыми плитками. Широкая лестница спускалась от нее к воде. У нижней ступени покачивалась небольшая лодка, закрытая «стеклянным» колпаком. Выход на террасу был в одном из углов комнаты, за фонтаном.

От дома до берега океана по склону раскинулся обширный сад, с множеством оранжевых, красных и темно‑желтых растений. Среди этой густой «зелени» прятались неизбежные статуи – черные, белые и золотисто‑серые. Друзья заметили несколько маленьких птиц.

Одна из них села на перила террасы, и они смогли хорошо рассмотреть ее. Птица была величиной с воробья, с синими перышками и голубым брюшком. Тонкий острый клюв был длиннее тельца. Хвост был раздвоен, как у ласточки.

Широков тихо свистнул. Птица повернула головку, посмотрела на них зелеными глазками и вспорхнула с перил. На мгновение она сверкнула в лучах Рельоса, как драгоценный аметист, и исчезла в оранжевой листве.

– Волшебное царство! – сказал Синяев, но сказал как‑то вяло, без воодушевления. – Мы не во сне это видим?

Широков улыбнулся. По‑видимому, мысли о лыжах все еще не покидали его друга.

– Если это сон, то он снится нам обоим одновременно, а этого никогда не бывает.

Позади них раздался негромкий звук, точно стеклянным молоточком ударили по серебряной пластинке.

Они обернулись, но комната была, как и прежде, пуста.

Звук повторился, и теперь они поняли, откуда он исходил.

На одной из стен находился большой, до двух метров в поперечнике, серебристо‑голубой экран, малозаметный на фоне стен того же цвета. Под ним стоял низкий пятиугольный столик на двух кольцеобразных ножках, а на нем продолговатый ящик с двумя кнопками и чем‑то вроде решетки, как будто металлической.

Мелодичный звук раздался в третий раз.

– Это звонок «телефона», – сказал Синяев.

Они подошли к экрану. Он был не прозрачен, но почему‑то казался бездонно‑глубоким. Своих отражений они в нем не увидели.

Широков заметил на столике записку и взял ее. На русском языке рукой Бьяининя было написано:

«С помощью этого экрана можно говорить с любым человеком, находящимся на Каллисто. Для вызова нажмите кнопку, расположенную с левой стороны, и громко назовите имя и фамилию того, с кем желаете говорить.

Если услышите чужой вызов и захотите ответить, то нажмите правую кнопку».

– Это значит, – сказал Синяев, – что на Каллисто нет двух людей, носящих одинаковые имя и фамилию.

– А разве ты этого не знал? – спросил Широков, внимательно рассматривая кнопки и решетку, которая, по‑видимому, прикрывала микрофон или заменяющий его аппарат. – Я давно это знаю. Но вот что интересно. Бьяининя здесь не было вчера. Когда же положена записка?

– Вероятно, пока мы спали.

– Да, кто‑то входил. Но не в этом дело. Интересно другое. Никаких запоров здесь нет. Вход всегда открыт. Неужели на Каллисто совсем нет любопытных?

– Ах, вот ты о чем! Да, выходит, что они не страдают этим пороком.