Отвернувшись от окна, я с отвращением посмотрел вокруг. Последнее письмо матери белело на столе. Я так на него и не ответил до сих пор, вот уже больше недели. Теперь опять будет некогда.
Меня там не было, когда... мама подпоясывала халат, спускаясь по лестнице. Воздух был тих и спокоен, она знала, что сегодня снова будет жарко. День еще только начался, а она уже устала. В последнее время она всегда быстро уставала.
Ей плохо спалось.
Отец принес ей из аптеки тонизирующее средство. Она принимала его каждое утро в течение недели, но это не помогало. Но она, конечно, говорила ему, что помогает, ему от этого легче. Мужчина должен чувствовать себя полезным, а он был расстроен тем, как шли дела.
Она жалела отца. Вчера во сне он плакал. Его голос в темноте разбудил ее, и она тихо лежала, прислушиваясь к его тихим невнятным словам, исходящим из самого сердца.
После этого она не могла уснуть. Казалось, этой ночи не будет конца.
Теперь она опять уже устала, и ничто ей больше не поможет. Душная жара утра не способствовала облегчению. Эти последние недели августа были обычно хуже всего. Она чувствовала, что больше не может выдержать такой жары, ей хотелось бы, чтобы лето скорее кончилось.
Она прошла на кухню, открыла дверцу холодильника и заглянула внутрь Он был почти пуст. Она всегда гордилась тем, что холодильник у нее всегда полон. Она всегда говорила, что ей нравится, когда в доме всего полно, и не надо каждый день ходить в магазин. Теперь же его скудость лишь добавляла ей боли. Кусочек льда, уменьшившийся со вчерашнего дня, почти пустая коробка яиц, половина чевертьфунтового куска масла. Даже молочная бутылка, в которой было немного молока, казалось, причиняла ей боль. Она медленно затворила холодильник. Этих трех яиц хватит на завтрак. Она вдруг обрадовалась, что меня нет дома. Она решила посмотреть в почтовый ящик, не пришло ли письмо от меня.
Послышался шум молочной цистерны. Она почувствовала себя лучше, у молочника можно будет кроме молока взять яиц и масла. Он, по крайней мере, запишет товар на ее счет, так что она сможет потратить те несколько долларов, что лежали в фужере на раковине, на цыпленка в суп. Она заспешила к парадной двери, чтобы не упустить его.
Молочник стоял на колене перед ящиком, когда она открыла дверь. Он медленно поднялся на ноги, на лице у него было какое-то особо виноватое выражение. — Доброе утро, г-жа Фишер, — сказал он натянутым, расстроенным голосом.
— Доброе утро, Борден, хорошо, что я вас застала, — ответила мать.
Слова так и слетали у нее с губ, она даже слегка задыхалась от волнения.
— Сегодня мне надо яиц и масла.
Молочник виновато потоптался. — Да уж, г-жа Фишер, к сожалению, но..., — голос у него стал совсем беззвучным.
На лице у нее отпечаталось разочарование. — То есть все кончилось?
Он молча покачал головой. Он показал рукой на ящик, стоявший перед ней на крыльце.
Мать сбилась с толку. — Я, я не понимаю, — запинаясь, произнесла она, следя взглядом за его рукой. Затем она вдруг поняла. В ящике был желтый листок. Только листок, молока не было.
Она медленно взяла листок и начала читать его. Они прекращают ее обслуживать. Она должна им по счетам за три недели. Она подняла глаза на молочника, в них сквозил ужас. У нее было бледное и больное лицо.
— Сожалею, г-жа Фишер, — сочувственно пробормотал он.
На газон перед домом брызнула струя воды. Она вдруг заметила, что г-н Конлон поливает сад. Он смотрел на них.
Она уловила его взгляд. — Доброе утро, г-жа Фишер, — пробубнил он.
— Доброе утро, — автоматически ответила она. Надо что-то делать. Она уверена, что он все видел и слышал. Она снова посмотрела на счет: четыре доллара и восемьдесят два цента. |