Но Мирон уже не видел, как пес отомстил убийце. Он и без того знал, что Киркей не уйдет живым. Казачья ли стрела, мушкетная ли пуля обязательно настигли бы его. Но возмездие пришло от Адая. Собачья верность оказалась сильнее клинка.

Шум и гам, яростные крики — все вдруг отодвинулось на задний план. Князь поспешил к Айдыне. Чуть поодаль лежал Никишка, обломок стрелы торчал из шеи, глаза его были открыты и смотрели в небо. Над ним стоял Фролка и, то и дело крестясь и кланяясь, бормотал:

— Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего Никифора и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави-и-и…

Заметив Мирона, движением ладони закрыл глаза Никишки и горестно скривился.

— Черкас-то каков, а? Товарищ мой любезный! Скока от него тычков поимел, а сердце ведь рвется! Мочи нет, как жалко! — и, отвернувшись, громко высморкался.

Мирон ничего не сказал и прошел мимо. То, что он оказался на волосок от гибели, было теперь не столь важным! Пока он даже не осознал, что Никишка спас его. И думать мог только об Айдыне. О сыне он тоже забыл. Хотя, спроси его самого, кто он таков и откуда прибыл, вряд ли вспомнил бы или попросту не ответил бы. Сейчас ему не хотелось ни вспоминать, ни разговаривать. И только одна мысль билась в голове. Навязчивая, неотступная — она рвалась на волю, грозя излиться в крик — отчаянный, безысходный: «Айдына мертва! Ее больше нет!»

Три шага осталось до того места, где лежала его смертельно раненная любовь. Но эти шаги показались Мирону едва ли не самыми трудными в жизни.

Олена стояла рядом с Айдыной на коленях, крестилась и что-то шептала, обливаясь слезами. Увидев Мирона, отползла в сторону. Сарафан ее пропитался кровью, как и рубаха Айдыны. Княжна Чаадара была еще жива и лежала, сжимая рукой стрелу, торчавшую из раны. Но глаза уже помутнели, а на побелевшем лице застыла гримаса страдания. Никто не посмел извлечь стрелу, понимая, что кровь хлынет с новой силой. Мирон подложил под спину Айдыны руку, пытаясь приподнять, но она застонала и решительно качнула головой. А затем долгим взглядом посмотрела на него и, узнав, обреченно улыбнулась; на ее ресницах дрожали слезы.

— Сына… береги! — с трудом произнесла она.

В груди у нее заклокотало, на губах выступила кровь, но последним усилием воли она сумела-таки вытолкнуть из себя несколько слов:

— Серьги мои… сыну отдай… когда… мужчиной станет. Пусть… чтоб не прервать… силу…

Мирон склонился ниже, стараясь разобрать, что говорит Айдына, но она смолкла на полуслове, с трудом подняла руку и рванула стрелу. Кровь, пузырясь, хлынула из раны. Княжна выгнулась, словно пыталась оторвать голову от земли, но не справилась и закрыла обессиленно глаза. Затем глубоко вздохнула, отчего кровь струйкой потекла по подбородку, и замерла.

Мирон силился проглотить застрявший в горле комок и не мог. Он сам поднял легкое даже в доспехах, еще теплое тело и понес. Воины Айдыны ему не препятствовали. Они чувствовали его право нести их княжну и шли за ним, ведя в поводу лошадей. Ончас семенила следом, прижимая к груди малыша, прикрытого полой халата. Мирген, видно, заснул и не ведал о беде, случившейся с его матерью. Старуха — без шапки, с растрепанными седыми косицами — плакала молча, и черные, то ли от пыли, то ли от горя, слезы бежали по ее щекам. А кровь Айдыны стекала по рукам и одежде Мирона. Он нес ее, свою любовь, прижимая бережно к груди. Впервые открыто, на глазах десятков людей…

Черная туча заходила над острогом; резко стемнело, а Мирону казалось, что свет померк от его горя.

— Сюда! Сюда! Положи ее сюда! На парусину! — кто-то тронул его за рукав.