— Я с тобой говорю, — сказала она.

— Нет. Ты говоришь, что расстроена, но не объясняешь почему. Ты не рассказываешь никаких подробностей. Ты говоришь, что тебе трудно управляться с детьми, но не пытаешься ничего изменить. Ты говоришь, что переживаешь из-за сестры: мол, она была такой хорошей девочкой, а теперь оказалась в тюрьме.

— А что еще мне говорить? — воскликнула Мария. Она смотрела, как рыбацкий кораблик шел по проливу между островами Подзорной трубы и Маленькой раковины, таща за собой корзины для ловли лобстеров, и мечтала о том, чтобы вернуться на раскопки. Как замечательно было бы снова начать работать, прямо сейчас: разметить захоронение на квадраты, тщательно изучить все находки, разгадать эту загадку.

— Начни с детей, — предложил Дункан, гладя ее по волосам. — Расскажи, как тебе тревожно из-за того, что Саймон никогда не улыбается, а Флосси постоянно сосет палец. Что Саймону всего десять, а он отрывает ноги у живых крабов.

— Он это делал? — спросила Мария, и сердце подскочило у нее в груди.

Дункан кивнул:

— Я поймал одного, хотел использовать как наживку, и прежде, чем я его убил, Саймон стал отрывать у него ноги.

— Боже, и этот кошмар, который приснился ему ночью… — сказала Мария.

Они снова сидели в креслах; Дункан протянул руку и коснулся ее пальцев.

— Мария! Я хочу тебе помочь.

В семье Дарков проявлять свои чувства всегда было опасно, они предпочитали скрывать их от окружающих и друг от друга. Сейчас Мария дрожала, не в силах и дальше сдерживать себя.

— Сегодня Софи созналась, что дети видели, как она убила Гордона, — с трудом произнесла Мария. — Фло обнимала ее за колени, когда она стреляла.

— Господи боже мой! — сказал Дункан, снова обнимая ее.

— Они видели все. И если Саймон мучает крабов, то это потому, что он видел, как его отец мучил его мать. Один раз я тоже видела. Как-то вечером я зашла к ним в спальню и увидела Софи с удавкой на шее. А сегодня она сказала… сказала… — Мария не находила в себе сил продолжить, рассказать о том, как Гордон заклеймил ее. Она вспомнила, что сначала Софи нравилось, когда ее связывали, и подумала, в какой момент они перешли черту.

— Неудивительно… — произнес Дункан.

— Что неудивительно? Что она его убила? — спросила Мария. — Она любила его! Вот что самое страшное во всей этой истории. Любила даже после всего того, что он с ней сделал.

— И ты не могла помочь ей, — сказал Дункан. В его голосе была такая нежность, что Мария не удержалась.

— Нет, — открылась она и заплакала.

Дункан съездил в город, купил филе макрели, а Мария приготовила ее с сидром — рецепт, которому ее научила одна француженка-археолог на раскопках в Гастингсе. Пусть они не поймали рыбу собственными руками, но по крайней мере видели, как она плавает у причала — так что дети ели с большим удовольствием. Рыбалка утомила их, и они еще засветло улеглись спать, послушав всего одну сказку.

— Ты в порядке? — спросил Дункан. Мария попыталась улыбнуться, он заметил это и пальцем прикоснулся к ее губам. — Не отвечай, — сказал он. — Я знаю, что нет.

— Нет, — прошептала она.

Он смотрел на нее своими карими глазами, полными тревоги и сочувствия. Она вздрогнула при мысли о том, что никто и никогда не смотрел на нее так. В их семье все любили друг друга — проблема была в том, что они не умели показывать это.

Дункан шагнул к ней; ее глаза были полны слез.