Двадцать шестое июля. Вернувшись из Торни, я застала горничную в слезах, а кухню — неубранной после завтрака.

Нет, не так. Сначала я увидела гору надкушенных тостов и яичной скорлупы, оставленную постояльцами, и четыре чашки с кофейной гущей. На спинке дубовой скамьи висел грубо связанный розовый свитер Эвертон, а самой Эвертон не было.

Она каким-то образом открыла спальню и нашла спящую мертвым сном Младшую, подумала я, почему-то совсем не испугавшись. Она нашла ее и побежала за помощью.

Сейчас они все придут сюда.

Я поднялась по лестнице, повернула ключ в замке и толкнула дверь — сестра лежала навзничь, широко разбросав ноги, ее пухлое белое горло напряглось, фланелевая рубашка сбилась на животе. Я зажгла свет, подошла поближе и увидела слабую изнанку бедер и клочок бесцветной шерсти, похожей на кончик кошачьего хвоста, застрявший между дверью и косяком.

Внизу раздались шаги и плачущий голос Эвертон, я выключила свет и быстро пошла к двери, на сердце у меня был камень, а на языке — привкус железа, как будто я примерзла ртом к обледенелой ограде.

То, что двадцать лет назад напомнило мне восковую выпуклую печать, porta segreta, волокнистую сердцевину шампиньона, маковый бутон, покрытый невидимым пухом, исчезло без следа.

То, что возникало в памяти, обдавая меня с ног до головы стыдным холодом непоправимого, то, что я трогала ртом, задыхаясь от спешки и неумения, трогала руками, отчаянно желая втянуть ногти в подушечки пальцев, было теперь обыкновенной скважиной, подходящей для любого ключа, дыркой в плюшевом занавесе, отверстием, просто-напросто передком.

— Мисс Сонли! — перепуганная горничная кинулась ко мне, когда я спустилась в кухню. — Девочка пропала, ее увели прямо из сада!

Я молча смотрела на нее, привкус ледяного железа заметно усилился.

— Она проснулась довольно поздно, — продолжала Финн, растирая пальцем черные потеки под глазами, — я выпустила ее погулять, как вы велели, сразу после завтрака, потом я убиралась наверху, потом разговаривала с теми, из номера за семьдесят фунтов — всего минут десять! — а потом вышла в сад и увидела ее куклу на траве, возле альпийской горки. Я все обыскала, мисс Сонли — надо звонить в полицию.

Я покачала головой и, потрепав горничную по щеке, вышла на крыльцо и оглядела сад.

Ворота были закрыты, но за теплицей есть еще калитка, которой пользуются постояльцы — ее можно открыть снаружи, размотав проволоку, может быть, Фенья ушла через эту калитку и теперь просто стоит на мосту и смотрит вниз? Надо идти искать, идти самой и никому не звонить, думала я, чувствуя, как железная горечь уже погубила язык и теперь заполоняет небо. Полиции здесь только не хватало, Поля Дольфуса с оловянными зрачками.

К тому же, у нас уже есть один полицейский в отеле. Приехал рано утром, как и обещал. Свой, прирученный, будто медведь при храме Артемиды. Я представила себе, как встревоженный Луэллин и наш туповатый вишгардский сержант присыпают порошком дверные ручки по всему дому и обшаривают терновые кусты и малинник.

Девочку украли, скажу я им, я отлучалась за углем, а ее мать не смогла за ней присмотреть, потому что валяется в запертой комнате, отравленная лауданумом, ожидая утоления своего беспокойства и решения своей участи.

Нет, довольно будет и одного Луэллина. Он все равно бог знает что обо мне думает после того, как прочел записи про Хенли. Тогда мне казалось, что это забавно — дать ему сразу все улики, на глазах превращающиеся в книгу, будто русалочьи слезы в гальку. Теперь мне кажется: я просто хотела, чтобы он задержался подольше.

Когда Травник пропал, я сразу на него подумала — хотя у Сондерса было больше возможностей стянуть мою тетрадку. Я понимаю любопытство Луэллина, как мальчишка Эрихтоний,  спрятанный в сундуке, понимал любопытство царских дочерей.