– Каким Эдди был отцом?

– Не знаю. Трудный вопрос.

– Почему?

– Все дело в его смерти. Когда он покончил с собой, я долго не мог прийти в себя, все думал: “Значит, он бросил нас, значит, мы ему не нужны”. Узнав же истинные причины, я разозлился. Неужели стоило все эти годы лгать, менять имена, скрываться? Чего ради? От таких мыслей у меня голова шла кругом. Да и сейчас идет.

– В тебе до сих пор говорит злость?

– Нет. Стараюсь помнить только хорошее. Поскольку другого отца у меня не было, я не знаю, как оценить его. Он не курил, не пил, не играл в азартные игры, не употреблял наркотиков. Что еще? Не волочился за женщинами, не истязал детей. У Эдди возникали проблемы с работой, но семья никогда не оставалась без крыши над головой, не голодала. Родители часто вели разговоры о разводе, однако дальше споров дело не заходило. Несколько раз оставляла дом Эвелин, несколько раз – Эдди. Но оба возвращались. Мы с Кармен к этому даже привыкли. Когда наступали мрачные дни или, как мы их называли, тяжелые времена, Эдди удалялся в свою комнату, запирал на ключ дверь, опускал шторы. Эвелин терпеливо нам объясняла: “Папочка нездоров, поэтому ведите себя потише, не приближайтесь к телевизору, не включайте радио”. Она не только старалась помочь отцу, она его опекала. Проходила неделя, и Эдди широко распахивал дверь, будто ничего и не было. Выглядел он при этом совершенно нормально. Если Мы с Кармен задавали ему вопросы, он всегда находил для нас время. Водил на ярмарки, играл с мальчишками в бейсбол на заднем дворе. Пару раз мы выбирались в Диснейленд. Наверное, Эдди был добрым человеком и хорошим отцом. Просто иногда на него нападала хандра.

– Но настоящей близости с ним у тебя не было.

– Это правда. Эдди помогал мне делать уроки, требовал только отличных оценок. Мы вели умные беседы о Солнечной системе и окружающей среде, но обходили молчанием девчонок и автомобили. В наших разговорах отсутствовала тема семьи или предков. Отец производил впечатление очень замкнутого человека. В минуты, когда мне больше всего на свете не хватало именно его, он без слов запирался в своей комнате. Сэм потер глаза, откинулся на спинку стула.

– Как он ушел?

– Ушел?

– Я имею в виду его смерть.

Адам надолго задумался. Рассказать о самоубийстве отца он мог по-разному. Мог позволить себе быть жестоким и бесстрастно изложить факты. Подобная откровенность уничтожила бы сидевшего перед ним старика. Адам испытывал сильнейшее искушение так и поступить. Еще до первой встречи с Кэйхоллом у него мелькала мысль: “Я обязан это сделать. Сэм должен страдать, должен в полной мере ощутить свою чудовищную вину перед сыном. Пусть потекут по его лицу слезы раскаяния”.

Но в то же время ему хотелось как можно быстрее снять с плеч тяжкий груз, опустить гнетущие подробности и двигаться дальше, дальше. Сэм был уже достаточно наказан, от смерти старика отделяло меньше четырех недель.

– Эдди страдал от депрессии, – сказал Адам, глядя на прутья решетки. – Он не выходил из своей комнаты почти месяц. Каждое утро мать повторяла: “Папочке уже лучше, еще чуть-чуть, и все будет нормально”. Мы с Кармен верили. Он безошибочно выбрал день, тот, в который именно я должен был вернуться домой первым. Эвелин была на работе, Кармен гостила у подруги. Я увидел его на полу своей спальни, с пистолетом в руке, “кольтом” тридцать восьмого калибра.