Две или три рискнули на это.

Все шло хорошо, пока они не прошли треть реки; там лед начал прогибаться и трещать, раздались крики, но повернуть назад уже было невозможно. Спасение было лишь в том, чтобы большой вес не задерживался на одном и том же месте.

Пришлось подталкивать лошадей и, несмотря на инстинкт, подсказывающий им, что не следует идти по подвижной поверхности, лошади, подобно людям, преодолели свой страх и двинулись вперед, шумно храпя.

И те, кто уже прошел, и те, кому еще предстояло перейти, тревожно следили за этой переправой… Неожиданно они увидели, как, едва видимые во мраке, эти массы людей, лошадей и повозки вдруг неуверенно остановились; лошади забили ногами по воде, раздались вопли ужаса, потом стоны, затем жалобные крики, которые постепенно затихали и вскоре затихли вовсе… Тогда взгляды людей, отвернувшихся было в отчаянии, снова обратились на лед: он был пуст — все исчезло, поглощенное бездной. Только в двух-трех местах бурлила вода — и больше ничего!

Пришлось покинуть наполненные добром телеги и взять оттуда лишь то, что хотелось спасти. Выбирали долго: мешал страх. Затем женщины с детьми на руках и раненые, поддерживающие друг друга, начали переходить через реку, словно длинная вереница молчаливых привидений.

Одна треть осталась в реке, две трети перешли ее.

Можно сказать, это была репетиция ужасной драмы у Березины, но в уменьшенных размерах.

Наконец к полуночи все кончилось: одни переправились, другие утонули.

Оставалось около полутора тысяч человек, которые в состоянии были держать оружие, и три-четыре тысячи раненых, больных, женщин и детей.

Что же касается пушек, то их даже не пытались спасти, а затопили.

Ней перешел последним, как он и обещал. Добравшись до другого берега реки, он повел вперед эту несчастную толпу.

Луи Ришар шагал первым; глубокая душевная боль, испытываемая им, казалось, делала его нечувствительным к холоду и опасностям.

Через четверть льё он наклонился и пощупал землю: им удалось наконец добраться до настоящей дороги — глубокие колеи указывали, что тут прошли артиллерия, зарядные ящики и телеги.

Они избежали столкновения с неприятелем, день сражались с морозом, день с людьми, день с рекой — и теперь надо было сражаться снова!

Все выбились из сил и окончательно потеряли надежду. Но Ней крикнул: «Вперед!» — и все пошли вперед.

Дорога привела к деревне, и они захватили ее.

И тогда в этой бродячей орде людей на мгновение проснулась радость, как бывает во время грозы, когда на секунду блеснет молния. Тут нашли всё, чего не хватало с самой Москвы: продовольствие, теплые жилища, живых людей! Правда, эти люди были врагами, но тишина, безлюдье, смерть были еще более опасными врагами!

На два часа остановились в деревне, потом вновь тронулись в путь: впереди, в двадцати или тридцати льё находилась Орша, где они надеялись встретить французскую армию.

В десять часов, когда все отдыхали в деревне (третьей по счету, встреченной ими с часу ночи), среди темных стволов елей, что, казалось, шли вместе с колонной беглецов, послышался шум и началось движение: это появились казаки Платова, узнавшие о передвижении армии Нея, если можно было назвать армией тысячу двести — тысячу пятьсот бойцов и пять или шесть тысяч отставших.

На берегу Днепра встретилась еще одна деревенька; спрятались там: по крайней мере слева они были защищены рекой.

С самой зари шесть или восемь тысяч русских солдат с двадцатью пятью пушками следовали по правому флангу колонны. Почему они не стреляли? Почему они не воспользовались двумя или тремя переходами, чтобы нас атаковать?

Командир был пьян, он не мог отдавать приказы, а солдаты не решались действовать самостоятельно!

На этот раз Провидение было не на стороне пьяниц.

Однако наступил момент, когда надо было сражаться, — во всяком случае, это казалось очевидным.