И вытянув руку в сторону голоса дочери, он положил ее на голову девушки.

— Иди же и поцелуй меня, — повторил он, — один раз за себя, а потом еще раз за ту, которой уже нет…

Дочь обвила руками шею старика.

— О да, да, отец! — воскликнула она, чувствуя, как ее сердце переполняет волнение. — Конечно, отец! Я поцелую вас много раз за себя и за нее, и вы не заметите, что у вас не хватает одной дочери.

Затем, снимая с плеч пастора плащ и принимая из его руки трость, она промолвила:

— Дайте это мне.

Она повесила плащ на стул и поставила трость в угол.

Пастор следил за ней глазами, как будто он видел ее.

— Почему ты без света, Лизхен? — спросил он.

— Я забыла зажечь его, отец, — ответила молодая девушка слегка дрожащим голосом.

— И ты все это время была одна в темноте?

— Я дремала — прошептала Лизхен.

Пастор вздохнул; в голосе дочери ему послышалась неуверенность.

Тем временем она подошла к огромному камину и, отыскав в пепле уголек, зажгла от него один из рожков медной лампы.

Разгоревшись, лампа осветила лицо старика лет шестидесяти, красивое и суровое; чувствовалось, что этот человек много страдал. Однако выражение его было приветливым; глубокий отпечаток грусти не мог скрыть присущую ему доброту.

Дочери, давно привыкшей к его печальному выражению, конечно, не могли прийти в голову все эти соображения; отцовское лицо даже показалось ей нежным и радостным. Заметив, что пастор держит в руке сумку, она спросила:

— О! Что это вы там принесли, отец?

Пастор посмотрел на нее с еще более веселым выражением:

— Что я принес?

— Да.

Он поднял свою сумку повыше:

— Твое приданое, дитя мое.

— Мое приданое? — удивленно спросила Лизхен.

Пастор протянул ей сумку.

— Ну-ка, подними, — сказал он.

Девушка чуть было не выронила сумку, которую отец опустил ей в руки.

— Ой! Какая она тяжелая! — воскликнула она.

— Еще бы! — с торжеством ответил старик. — В ней две тысячи талеров!

— Две тысячи талеров! — повторила девушка столь же грустно, сколь весело говорил это ее отец. — Две тысячи талеров! Так вот почему вы терпите столько лишений?

— Каких лишений? — спросил старик.

— Вот почему вы работаете сверх своих сил?

— Не говори об этом! Откуда ты взяла, что я работаю сверх сил, девочка?

— Вы один обрабатываете весь наш виноградник.

— Дитя мое, — улыбнулся старик, — о винограднике говорит одна из притч Евангелия, и потому никакой уход за моим виноградником не был бы хорош сверх меры.

— Вы всем жертвуете ради меня, отец мой, и ваша дочь упрекает вас за это, — сказала Лизхен почти сурово.

— Меня?

— Да. Вы слишком любите ее!

— Не говори мне этого, дитя мое, — подхватил старик, привлекая ее к себе. — Я мог бы привести тебе доказательства иного.

— Какие, например, отец? Я хотела бы послушать!

— Разве ты не помнишь, что три года назад я уже собрал такое же приданое?

— Да, и что же?

— Точно такое же, там было две тысячи талеров… Но наступила страшная зима тысяча восемьсот двенадцатого-тринадцатого года. Тогда я подумал, дорогая Лизхен, — тебе было в ту пору только четырнадцать лет, — что бедные люди тоже мои дети, а ты можешь подождать, Господь Бог ведь давал тебе пищу каждый день, а они голодали! Хотели пить! Им было холодно!

— Добрый мой отец!

— Помнишь, — продолжал старик, еще нежнее прижимая свою дочь к груди, — как в один из ноябрьских вечеров, в один из таких вечеров, когда на Рейне и в Шварцвальде так холодно: ветер свистел, ледяной дождь хлестал за окнами, а мы в теплой одежде сидели тут, возле весело пылающего очага, ты на этом месте, я — на том… Помнишь, Лизхен?

— О да, отец.