– Здесь не только страх, – сказал я, – а что-то еще.

– Что еще? – живо сказал Мамели, обрадовавшись.

– Не один только страх… какое-то интимное и глубокое чувство. Подозреваю и надеюсь, что дело не только в страхе. Страх – подлое чувство. Нет, здесь дело не только в страхе, – сказал я.

Спин слушал меня, навострив уши.

– Ты снял тяжесть с моей души, – сказал Мамели, – в нашем доме никогда не было трусов. Это был бы первый случай в моем роду. Мы, Мамели, были всегда храбрецами, и для меня было бы большим горем, если бы Спин оказался недостойным имени Мамели.

– О, я уверен, что Спин достоин твоего имени. Не так ли, Спин? You are a brave dog, aren’t you? – сказал я на языке его родины и погладил его по голове. Спин смотрел на меня и вилял хвостом. Потом посмотрел на Мамели глазами, полными разочарования, жалости и горечи – глазами, полными ласкового упрека.

– Спокойной ночи, Спин, – сказал я.

Мы с Мамели вернулись в его кабинет и сели в кресла перед потухшим камином. Мы долго сидели молча, покуривая и попивая виски, Мамели вздыхал и поглядывал на меня.

– Завтра утром, – сказал я ему, – Спин выздоровеет, увидишь. Есть одно чудесное лекарство.

Я встал, Мамели проводил меня до моей постели, печальным голосом пожелал мне спокойной ночи и легким, несколько неуверенным шагом удалился, – мне показалось, он прихрамывал сильнее, чем обычно.

Моей постелью оказался диван в примыкавшей к столовой комнате. Я снял сапоги и упал в подушки. Но заснуть не удавалось. Через большую стеклянную дверь, отделяющую комнату от столовой, виднелись мягко сверкающие хрустальные бокалы и графины, фарфор и серебряные подносы. Диван стоял в углу под большим полотном, изображавшим библейский эпизод с женой Путифара. Плащ знатного Иосифа был из чистой красной шерсти, теплой и мягкой. Мне же нечем было укрыться, кроме как вымокшим под дождем грязным плащом. И в похотливом жесте жены Путифара, мне казалось, я узнаю материнскую жалость и женскую заботливость, как если бы грешницей двигало не нечистое желание, а доброе, невинное намерение снять с Иосифа его плащ и набросить его на мои плечи. На пустынной улице звучали шаги немецкого патруля. Около часа ночи кто-то постучал в ворота посольства Болгарии, расположенного напротив итальянского посольства.

– Тише, не шумите, – сказал я в полусне, – не разбудите бедного Спина. Спин спал в это время. You are a brave dog, aren’t you? Усталость вдруг одолела меня, и я провалился в глубокий сон.

На следующее утро я сказал Мамели:

– Возьми-ка твое охотничье ружье.

Мамели вышел в коридор, снял со стены ружье, перегнул его и продул стволы.

– А теперь пойдем за Спином, – сказал я.

Мы спустились по ступеням и встали на пороге подвала. Едва увидев Мамели с ружьем, Спин опустил глаза, спрятал между лап морду и стал тихо, детским голосом скулить.

– Пойдем, Спин, – сказал я.

Спин вытаращенными глазами смотрел на ружье и дрожал.

– Ну же, Спин, пойдем, – повторил я с легким упреком.

Но Спин не двигался, он смотрел на ружье выпученными глазами и дрожал от страха. Тогда я взял его на руки (он дрожал как испуганный ребенок, закрыв глаза, чтобы не видеть ружья за спиной Мамели), мы медленно поднялись по ступеням и вышли во двор.

Во дворе нас уже ждали апостольский нунций в Белграде монсеньор Феличи и посол Соединенных Штатов мистер Блисс Лейн. Они узнали о моем приезде в Белград и о том, что я направляюсь в Венгрию, и пришли просить меня отвезти в Будапешт несколько пакетов. Блисс Лейн держал в руках большой желтый конверт, который попросил передать в посольство Соединенных Штатов в Будапеште.