Уже не оспариваемое положение «первой леди» Рима, замешательство, в котором по причине военной неразберихи и неуверенности в будущем оказалось римское общество, своего рода языческое отчаяние, которое зарождается в жилах старой католической аристократии с приближением любой угрозы, а также крушение моральных принципов и устоев, что является предвестником глубоких изменений, – все это помогло княгине Изабелле Колонне за короткое время превратить свой палаццо на площади Святых Апостолов в цитадель принципов вседозволенности, которые на политическом и светском поприще с новым живым блеском представлял граф Галеаццо Чиано и его двор. Это оказалось неожиданностью только для тех, кто не ведал о политической кухне римской знати в последние тридцать-пятьдесят лет, или для тех, кто, не будучи посвященным в «придворные тайны» цвета общества, не принимал в расчет истинное положение Изабеллы в римском свете.

То, что Изабелла на многие годы взяла на себя роль непреклонной весталки самых суровых принципов законности, не мешало тому, что la petite Sursock, маленькую Сурсок (так называли Изабеллу первое время после ее бракосочетания, когда она только приехала в Рим из Каира и Константинополя вместе с сестрой Матильдой, женой Альберто Теодоли), многие считали parvenue, выскочкой, и что в дорического ордера доме рода Колонна она представляла ордер коринфский. Затем, оказавшись перед лицом итальянской вседозволенности, которую Муссолини и его «революция» вознесли на пьедестал, Изабелла на несколько лет, вплоть до конкордата, взяла на вооружение сдержанность и с чистой улыбкой отошла, так сказать, «к окну». Она отрегулировала свои отношения с увиденной из окна палаццо Колонна «революцией», строго следуя этикету и протоколу, что позже послужило ей при составлении знаменитого контракта о сдаче внаем жилья несчастной миссис Кеннеди, которая долго жила квартиросъемщицей в апартаментах палаццо Колонна. В тот день когда Изабелла открыла свои двери Итало Бальбо, «законопослушный» Рим этому не удивился, и нельзя сказать, что эта новость привела к скандалу. Но, наверное, никто так и не понял истинных и тайных причин как изменившегося поведения Изабеллы, так и присутствия Итало Бальбо в салонах дворца на площади Святых Апостолов.

Не только для Изабеллы и римского общества, но и для всего итальянского народа война стала тем, что испанцы в тавромахии называют el momento de verdad, моментом истины, то есть моментом, когда человек стоит перед быком со шпагой в руке: в этот миг и проявляются verdad, истинные качества и человека, и стоящего перед ним животного. Все человеческое и животное тщеславие рассыпается в прах, человек в этот момент наедине со зверем наг и одинок, как и сам зверь. В начале войны, в тот самый момент истины, Изабелла тоже была одинока и беззащитна, но она распахнула массивные двери палаццо Колонна перед Галеаццо Чиано и его придворными, тем самым сделав очевидным свой окончательный выбор между принципами законопослушания и принципами вседозволенности и превратив дворец на площади Святых Апостолов в то, чем был парижский епископат во времена кардинала де Ретца, то есть в вертеп королевства; во дворце собиралось все двусмысленное и фальшивое, всплывшее на поверхность в последние годы того нового Рима и новой Италии, в которой Изабелла, взяв на себя роль кардинала де Ретца, правила как королева, не отказываясь, однако, от древней и сладостной коварной предрасположенности души к тирании, и где Галеаццо фигурировал скорее как средство этой тирании, но не как тиран.