– Не подадите ли мне еще один бинт, дорогой маркиз? – обратился я к нему, чтобы компенсировать его жертву.

Мы присели на пороге: Сартори на стул, я на ступеньку. В окружавшем консульство саду густо росли акации и сосны. Разбуженные сполохами пожарища птицы шевелились на ветках, хлопая крыльями в тишине.

– Им страшно, и они не поют, – сказал Сартори, посмотрев на кроны и показывая рукой на темное пятно на стене дома, добавил: – Посмотрите на стену, на ней кровяное пятно. Один бедняга спрятался здесь, ворвались жандармы и размазали его по стене ружейными прикладами. Потом утащили его с собой. Это был хозяин этого дома, благородный человек.

Он зажег еще одну сигарету и медленно повернулся ко мне:

– Я был один, – сказал он, – что я мог поделать? Я протестовал, пригрозил, что напишу Муссолини. Они рассмеялись мне в лицо.

– Они рассмеялись в лицо Муссолини, не вам.

– Не издевайтесь, Малапарте. Я злился, а когда я злой… – сказал он с обычным своим спокойным видом. Потом затянулся и добавил: – Я со вчерашнего дня прошу полковника Лупу поставить солдатский пикет для охраны консульства. Мне ответили, что в этом нет необходимости.

– И благодарите Бога! С людьми полковника Лупу лучше не иметь ничего общего. Полковник Лупу – убийца.

– О да, убийца. А жаль, такой приятный человек!

Я рассмеялся и отвернулся, чтобы не видел Сартори. С улицы донеслись отчаянные крики, пистолетные выстрелы, потом мягкие глухие удары ружейных прикладов по головам.

– Они меня начинают всерьез раздражать, – сказал Сартори.

Он встал, по-неаполитански флегматично, спокойно пересек двор, открыл калитку и сказал:

– Идите сюда, входите.

Я вышел на средину улицы и стал заталкивать в калитку обезумевших от страха людей. Жандарм схватил меня за руку и получил сильный удар ногой в живот.

– Вы правильно сделали, – спокойно сказал Сартори, – негодяй того заслужил.

Нужно было не на шутку рассердить его, чтобы заставить так крепко выразиться. «Негодяй» было очень грубым для него словом.

Мы сидели всю ночь на пороге и курили. Иногда выходили наружу и заталкивали оборванных и окровавленных людей во двор консульства. Так собралось около сотни.

– Надо дать этим страдальцам попить и поесть, – сказал я Сартори, когда, оказав раненым помощь, мы вернулись на порог.

Сартори посмотрел на меня злым взглядом.

– У меня были кое-какие припасы, но жандармы ворвались и забрали все. Ладно.

– ’O vero? – спросил я по-неаполитански.

– ’O vero, – ответил Сартори и вздохнул.

Было приятно находиться с этим человеком, я чувствовал себя в безопасности рядом со спокойным неаполитанцем, который дрожал от страха, ужаса и сострадания, но только внутренне – внешне он воспринимал все не моргнув глазом.

– Сартори, – сказал я, – мы боремся с варварами за цивилизацию.

– ’O vero? – сказал Сартори.

– ’O vero, – сказал я.

Рассвет пробивал затянутое тучами небо. Дым пожарища стоял над деревьями и домами. Было прохладно.

– Сартори, – сказал я, – когда Муссолини узнает, что они ворвались в консульство в Яссах, он им такое устроит, что небо с овчинку покажется.

– Не издевайтесь, Малапарте, – сказал Сартори. – Муссолини лает, но не кусает. Он вышвырнет меня за то, что я дал приют бедным евреям.

– ’O vero?

– ’O vero, Малапарте.

Сартори встал и предложил мне пойти отдохнуть.