Он отправился на улицу по двум причинам. Во-первых, он хотел знать, следят ли за ним. И в таком случае попробовать оторваться от хвоста. Это была первая причина. Во-вторых, снедавшее его отчаяние гнало Карла Ланге прочь из тесной квартирки. Его приняли за (в «Ирме»? кто?) сексуального насильника, а два полицейских, поглядев на него и побеседовав с ним, ничуть не сочли эти обвинения абсурдными. Они видели его, говорили с ним, и он не сумел убедить их, что он не сексуальный маньяк!

С первым вопросом он разобрался быстро. Никто за ним не следил. Окончательно убедившись в этом, он задним числом сообразил, что слежки и не могло быть: даже полицейским не придет в голову предположить, что он выйдет из дому и тут же снова кинется кого-нибудь насиловать.

Но отчаяние, выгнавшее его из дому, подхлестывало его вперед: улица за улицей, а боль унижения не унималась. Была минута, ему даже захотелось пойти в Полицейское управление к этому Осмундсену и объяснить ему, с кем он имеет дело, но тут его как током ударило: а с кем он имеет дело? Кто я такой?

К Роберту он не пошел, это было выше его сил, особенно ахи «как он изменился». Он отключил телефон. Попытался поработать, но не смог. Его мучило воспоминание, оно всплыло в мозгу, покуда он прочесывал улицы. Это случилось давно, дети были еще крохотные. У них была подружка лет восьми, она обожала возиться с ними. Как-то после обеда, когда он отдыхал в спальне, укрывшись простыней, она зашла что-то спросить. Они заговорили, и во время разговора она своими маленькими пальчиками стала теребить пуговицы на его рубашке. Вдруг его проняло, у него встал. И ему захотелось, чтобы она не уходила, чтобы она теребила не только рубашку, в это невозможно поверить, но так было. И воспоминание об этом мучило его теперь.

Он выпил две таблетки снотворного и долго не мог заснуть.

Все следующее утро он не находил себе места и ждал, что зазвонит телефон. Он понятия не имел, сколько им нужно времени на экспертизу одежды, но твердо решил, что не будет покорно дожидаться, пока они соизволят снять с него обвинения. Лучше быть настойчивым, думал он обреченно.

Телефон не звонил, и он отправился в Полицейское управление. Со смешанным чувством страха и злости. Он сказал, что хотел бы поговорить с Хансом Осмундсеном. Его попросили подождать. Он не мог понять, зачем сюда пришел? Все, что он собирался сказать, забылось или звучало бессмысленно.

Осмундсен сидел, откинувшись на спинку стула, он не был приветлив, но и неприветлив не был.

— Пожалуйста, садитесь, — только и сказал он.

— Я полагал, что вы сегодня мне позвоните, — сказал Карл Ланге.

— Зачем?

— Я хочу, чтоб это дело было закрыто.

— В той части, которая касается вас, хотите вы сказать?

— Да. Находиться под подозрением такого рода более чем неприятно.

— Исследование вашей одежды еще не завершено. Хотя его результат не является решающим свидетельством ни «за», ни «против». Но это вы и сами понимаете.

— Вы хотите сказать, что результаты могут не уличить меня, но не избавят от подозрений?

— Именно так. Вы, я вижу, побрились. И подстриглись?

Карл Ланге не ответил. Осмундсен сказал:

— Вчера вы не ответили на вопрос, может ли кто-нибудь подтвердить, что позавчера вечером вы находились в своей квартире.

— Нет.

— Что нет?

— Никто не может. Свидетелей своей невиновности у человека, как правило, нет.