— Постараюсь, если так нужно. Мне не нравятся его методы.

— Относись к нему проще, — примирительно сказал Виттингтон. — Он уже много подзабыл из своей прежней полицейской практики.

4

Дарелл решил спуститься к ферме. Было не по себе от навязчивого и противного чувства — бежит драгоценное время. К тому же примешивалась досада, что руководитель сверхсекретного Особого отдела, созданного, как говорил сам Виттингтон, для разрешения из ряда вон выходящих проблем, снял его с насиженного места. А нынешняя проблема самая из ряда вон и грозит катаклизмом.

Он старался вспомнить все о Джонни Дункане, но что-то притаилось на задворках памяти и никак не давалось. Они не виделись больше года. Когда в последний раз он заглянул к Джонни в Нью-Йорке, то почувствовал себя весьма неуютно в присутствии яркой латиноамериканки. Кричащее богатство всегда вызывало чувство неприязни. К тому же Дунк изменился, не походил на самого себя. Хотя форма майора очень ему шла, выглядел он анпряженным и чужим среди пестрой компании, болтающей по-испански. Как только позволили приличия, Дарелл тут же ушел.

Он машинально остановил машину одного из людей Фрича, пробивавшуюся по снежным завалам к дому фермера, и сел в нее. Возле самолета Фрич и сам управится.

Так что же важное никак не всплывает в памяти?

Айзек Кендал оказался в собственном доме. В огромном камине, сложенном из камня, потрескивали и дымили большие поленья. Внутреннее помещение было поделено на два неравных уровня. Нижний представлял собой общую комнату со стоящей поодаль древней керосиновой печкой, на которой готовили еду. Домашняя утварь, очевидно, выписана по каталогу. Кто-то попытался украсить убогое жилище, повесив на крошечные окошки занавески из набивного ситца. На выщербленном полу из сосновых досок лежал новый плетеный ковер, дешевенький, но яркой расцветки. Над так называемой кухней располагалась верхняя половина, чердак или антресоли, где старой медью поблескивали спинки кроватей. Оттуда настороженно смотрели глаза детей. Айзек стоял перед огнем, рука все еще покоилась на перевязи.

Когда Дарелл постучал, в доме говорили, а когда вошел, плотно закрыв за собой дверь, разговор резко оборвался.

— Как рука, Айзек? — улыбнулся Дарелл.

— Ничего, — прозвучал угрюмый ответ.

— Как вы думаете, из какого оружия стреляли?

— Пистолет. Большой. Вроде армейского кольта.

— Очень болит?

— Не жалуюсь.

Да, упрямый и недоверчивый — черты, типичные для характера кейджана и потому давно знакомые, но в данном случае ощущалось нечто большее, чем естественная подозрительность к чужакам. Страх за женщину, например. Вполне возможно, хотя вовсе не обязательно. Взгляд вновь скользнул по занавесочкам — немым свидетельницам жаждавшей уюта души, по-видимому, молодой особы, с увлечением рассматривавшей на почте каталоги и на скудные гроши время от времени кое-что выписывавшей. Девушки? Ну конечно, ведь Айзек упомянул, что послал дочь — старшенькую Плежер за местным врачом.

— А дочка ваша еще не вернулась? — безразличным тоном произнес Дарелл.

Айзек недовольно переступил с ноги на ногу.

— Нет. Не ближний путь.

— А сколько лет Плежер?

— Не девчонка уже. Давно пора замуж.

— Она где-нибудь работает?

— От случая. В Спенсервилле.

Вдруг заговорила женщина, быстро выплевыывая слова:

— Потаскуха она, эта Плежер!

— Заткнись, мать!

— Ну уж нет! Такая она и есть. А ты не молчи, расскажи все, Айзек.

— Не им.