— Понятно. Как я чувствую, твои крылышки нипочем без дела не останутся.

— Вот и деда так говорит. Песиков ему тренируй!

Я заинтересовался:

— Ты что, нашего Самаэля в деды произвел?

— Не-а. Того, что с аббатскими собаками. Дедушка Дэн. Он вроде твой собственный родитель.

Вот здорово! Никак, тут собирается весь цвет Странничества и Отшельничества.

— Знаешь, ты меня утром прямо к нему проводи, к этому монаху-расстриге.

— Провожу обязательно. Пап, а можно я здесь до утра побуду? Я… я не очень страшный? Ты не боишься, как вечером?

Этот чертенок всё, конечно, понял до тонкостей.

— Где уж мне бояться! В нашем положении, сынок, то еще роскошество — труса праздновать, — я протянул руку, нащупал под рубашонкой его нежненькое, голое пузо и шершавую, всю в панцирных струпьях, спину. Отрастил бы еще на шее, затылке и плечах, научился сворачиваться клубком, как броненосец… Хотя эти, факт, бьют кверху, как завещал один помирающий мафиози своему сыну.

— Слушай, какие ваши потери? Многие уходят?

— Не считал. Кто уходит, кто приходит, кто из старых возвращается, — ответил он солидно: отец про дело интересуется. — Собаки гибнут — это уж навсегда.

Утром мы навестили Дэна. Постарел он мало, только стал прытче в движениях и совсем перестал улыбаться. Мне, однако, обрадовался и сразу опрокинул на меня свой ушат проблем: те собаки, что привозные из Шамсинга, для атак не годятся, работают санитарами и подвозят боепитание; а местных выбивают. Между прочим, их родоначальники — сильные бродячие собаки из Пустыни, великолепные в борьбе с одиночками; поэтому они совершенно не умеют себя жалеть, когда на них лезет масса.

— Ты не пошел бы в инструкторы? Командные посты все заняты. Можно, разумеется, потесниться.

— Обойдусь. Мне, если честно, не до карьеры. А получится у меня без опыта, как ты думаешь?

— Должно. Чему учить, я покажу, а контакт у тебя, экс-психиста, должен быть с ними идеальный.

Так я стал инструктором, точнее — командиром подразделения собак-миноискателей, а потом — роты универсальных боевых псов. В самом деле, большинству из них надо было только объяснить, что нам, людям, от них требуется, а уж уловки и увертки они изобретали сами в зависимости от того, какой осколок исторической эпохи пер на нас в данный момент. Хватали и перекусывали пополам аршинные стрелы; жестким клубком подкатывались под ноги пешим рыцарям, бронированным легче их самих, а потом сбивали с ног и сдирали с них доспех алмазными зубами; сбрасывали под «пантеры» и бэтээры связки гранат и пакеты с тринитротолуолом, а сами ловко уходили от взрыва. Были под моим началом и псы-летяги. Огнем они только плевались, пускать длинную струю не умел никто, однако и надобности в этом не было: пламя оказалось липучее и проедало сталь насквозь, как термит. А вот наших человечков не брало: вековой иммунитет сказался. Но самое лучшее — звери тоже стали гибнуть куда меньше, когда им разъяснили, что именно вот этого нам от них не нужно.

Среди дня особенно сильно пахло смазкой огромной военной машины, и другие запахи наплывали — тошнотные, сладковато-приторные, жгучие. Бои пока шли на периферии, в темноте нам было куда отходить, однако ночи становились все более куцыми. Горгошины приятели кучковались вместе и повадились кормиться у Джанниной великой кастрюли, обильно снабжая ее съедобным полуфабрикатом, — а со мной вести разговоры. Того духовного полета, что видел я у детей Охриды, здесь не наблюдалось, их интересы крутились вокруг самого что ни на есть насущного: поставок снаряжения всех эпох, распределения военных трофеев, особенно смертоубойных, бинтов, корпии и синтетического клея для ран, еды и спирта.