— Я вспомнил другую историйку — про Маркиза и Салли. Салли был ковбойский повар, а Маркизом прозвали одного ковбоя, который оказался переодетой девицей. Если ты не Салли с двумя Л, то, наверное, маркиз?

— Не-а, — он как раз дожевывал последний кусок и поторопился его проглотить, чтобы ответить. — Я король.

Еще сдвинутого с роликов мне здесь не хватало! Тут я вспомнил еще одну литературную ситуацию, про принца и нищего, и мне стало почти тошно.

Мальчик улыбнулся, показав белые блестящие зубки.

— Да вы не пугайтесь, это история давняя и, в общем, куда прозаичнее, чем все думают. Когда взяли штурмом последний вольный город, так называемый «Королевский Град», хотели заставить короля отречься. А отец… король ответил диктатору, что его помазали на царство и эту печать уже не смыть. Судьба такая. Короли уже давно к этому времени не правили, в обычном понимании, только олицетворяли. Я родился от морганатического брака и в том же самом обычном понимании никаких прав не имел бы, но…

Пока он говорил, я припоминал историю, путаясь в книжных датах. Штурм Кёнигсгарда, почти архаика. Это было…

Мальчик перебил мои размышления:

— Отца расстреляли ночью — нет, не при свете автомобильных фар, как они любили, а почему-то заставив держать фонарь в руке, на уровне груди. Говорили, фонарь совсем не дрожал.

Опять исторический повтор: Наполеон и герцог Энги… Тьфу, и это выветрилось. Не исключено, что мальчишка путает книги и жизнь. Так-то лицо у него правдивое и умное, симпатичное личико, только вот юмор с него нынче схлынул.

— С тобой, пожалуй, поверишь в птицу Рух, семь спящих отроков в пещере и в Иисуса Христа, — ляпнул я поговорку, что была в ходу у военных курсантов.

Сали чуть поморщился:

— Я говорю правду, хоть сам ее помнить вроде не должен. Мне рассказывали, но дело не только в этом.

— Ладно, не беда, Ну, поели, помыли посуду (по справедливости, это сделал он, как-то ненароком, во время моего раскидывания мозгами). А теперь не хочешь ли проехаться?

— Ногами, в общем-то интересней, — сказал он раздумчиво. — И лишних трудностей создавать кое-кому не хочется.

Вот его скептическая оценка реальности и убедила меня по-настоящему. Конечно, как бы там ни обстояло дело с фактами, но по большому счету он не врал: слова и мнения бывают еще убийственнее дел. И монастыри поэтому боялись его держать у себя слишком долго, хотя кому там интересно лезть к ним вовнутрь. И он сам, может быть, время от времени с полным знанием дела путал следы, когда власти начинали прислушиваться к его фантазиям. И учен он был не по возрасту, и то и дело сбивался на взрослые интонации тоже поэтому. Все учили его и делились, кто чем может, руки его были на всех и руки всех были на нем, вспомнил я, похоже, что неточно и, думаю, не к месту. Я, безусловно, рискую тоже, потому он со мной и откровенничал.

— А, трудности побоку, — решительно ответил я. — Не бросать же тебя, раз так получилось. Видно, мы трое были связаны в предыдущих рождениях. Понял?

— Угу. Отчего ж не понять, ведь один из моих учителей был индуист. Вы и вправду хотите, чтобы я был с вами?

— И я, и Агнешка.

— Тогда я тоже скажу, что не прочь сменить средство передвижения на более комфортное. Будем считать, что пеший ход мне наскучил, — он уселся впереди с собакой в обнимку, бросил свой мешок под ноги и захлопнул дверцу. — Поехали!

— Куда?

— Все равно. Куда глаза глядят и колеса катятся.

Вот так по какой-то необъяснимой, подсознательной прихоти я поддался чудному стечению обстоятельств, вдел свою выю в ярмо, от которого постыдно было уже избавиться.