Закончился рассказ, повскакали бойцы, обступили Лену.

— Эх, Елена Константиновна, говорил же я — не надо ему было под Оренбургом топтаться! — крикнул белобрысый паренек, уступивший Шестакову табуретку.

Пожилой бородатый солдат возразил:

— Тоже мне, Суворов нашелся! Мудер больно!

— А что? Если бы он от Казани сделал марш— бросок навстречу корпусу Михельсона? А— а? — поддержал белобрысого широкоплечий рябоватый матрос.

— На— а? А Чернышевскую армию на фланге куда дел? Ему надо было сразу на Урал прорываться. Там и места побогаче, и сразу всем крестьянам — вольную, горнорабочим — свободу! — не сдавался бородатый.

Раздалось сразу несколько голосов:

— Дык Хлопушу в тех местах уже прижали? Куды ему было деваться?

— Раньше надо было! И объявлять союз пролетариев и крестьян.

— Инородцев ширше звать нужно было: и башкирцы, и калмыки, и мордва — все помогнули б. Я их знаю!

— Я в тех местах Колчака да белочехов колошматил. В Орские заводы Пугачу бы идтить.

Лена и Шестаков возвращались по тихой заснеженной улице. Погода стояла хорошая, ясная, и они шли не спеша — гуляя. Изредка, порывами налетал ветер и трепал на высокой круглой тумбе обрывок давнишней афиши.

Лена мельком взглянула на нее и остановилась:

— О, господи!.. Вы прочтите только, Николай Павлович!

На остатке афиши можно было прочесть объявление, напечатанное замысловатыми готическими буквами:

«...ОГРАММА ВЫСТУПЛЕНИЯ:

ОБРЕЗ РУКИ ИЛИ ОТРЕЗ ГОЛОВЫ, С КРОВОТЕЧЕНИЕМ, НО НЕ НАСМЕРТЬ!»

Шестаков расхохотался:

— Вот бы вашим слушателям, Леночка, предложить такую программу!

Лена с улыбкой сказала:

— Как раз этим их не удивишь. Но во многих вещах они как дети...

— Да, — согласился Шестаков. — Однако заметьте, что они все— таки сделали то, что не удалось Пугачеву. В их соображениях по тактике войны с царизмом — огромный собственный опыт. И поражений, и побед.

— А у меня нет никакого опыта, — грустно отозвалась Лена. — Вернее, мой опыт никому — да и мне самой — не нужен. И научить ничему не может.

— У вас зато есть замечательной силы характер, — снова засмеялся Шестаков.

Лена замахала на него руками:

— Какой там характер! Я держусь, как могу, чтобы не видно было моего страха. Я так вам завидую...

— Мне? — удивился Шестаков.

— Вы такой молодой...

— Леночка, какой же я молодой?! Александру Невскому на Чудском озере было двадцать три года! А я в эти годы еле в штурмана на эсминце попал.

Лена взяла его под руку, посмотрела в глаза.

— Я очень люблю, когда вы смеетесь. Вы такой сильный, уверенный в себе, все знающий... А когда смеетесь, глаза у вас детские!

Шестаков попытался отшутиться:

— Мудрости в них маловато... Житейской!

Лена покачала головой:

— Ее не бывает, житейской или абстрактной. Мудрость — это познание добра и зла. На наш век столько зла пришлось! Где добра собрать столько же?

— Леночка, хороших людей в мире больше, и они заслуживают счастья, — ласково сказал Шестаков. — Надо им только помочь — а вы им уже помогаете...

Лена долго шла молча, потом повернулась к Шестакову:

— Мне самой помогать надо, Николай Павлович. Не знаю, может быть, это глупо, что я говорю вам.