Лена взяла себя в руки. Показала Чаплицкому лесенку, ведущую на второй этаж:

— Приведите себя в порядок, умойтесь и ложитесь спать. Я постелю вам сейчас... — И так как Чаплицкий молчал, добавила непреклонно:— А утром уходите. Я больше не хочу вас видеть.

Чаплицкий поднял на нее потухшие глаза:

— Я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. Через полчаса смена патрулей, и я уйду...

Лена не ответила.

Чаплицкий сказал горько:

— Но если вы сообщите Шестакову, что я был здесь, они поймают меня и убьют.

Он подошел к ней вплотную и с гримасой боли и ненависти добавил:

— Прекрасный сюжет: советская Джульетта сдает Тибальду из Чека своего Ромео! Прощайте!..

Лена со слезами на глазах бросилась вон из комнаты. Чаплицкий крикнул ей вслед:

— И запомните: моя кровь падет на вас! Запомните это! Падет на вас!..

Шестаков и Болдырев направились в Чека.

По дороге Болдырев говорил недовольно:

— Ну, и чего мы достигли? Только парня хорошего в лазарет уложили. Да еще двое раненых... И пальбу на весь город подняли.

Шестаков с ним не согласился.

— Это ты не прав, дорогой мой, — говорил он снисходительно. — Конечно, ребят жалко, что тут говорить. Да ведь и сам знаешь, как народ говорит: «Пошел на войну по голову чужу и свою захвати!» Как— никак шестерых бандитов мы положили?

Болдырев угрюмо кивает.

— Да двоих взяли... — продолжает довольно Шестаков. — Это раз... Во— вторых, убедились категорически, что в штабе засел предатель.

— А то раньше не знали, что он засел, предатель— то, — пробурчал Болдырев.

— Раньше мы предполагали, а теперь точно знаем. И мы его обязательно найдем.

— Найдем, — спокойно согласился Болдырев. — Куда он от нас денется...

Шестаков размышлял дальше:

— Тут что еще важно: теперь, после засады на «Пронзительном», враг знает, что мы его игру разгадали.

Нахмуренное лицо Болдырева немного разгладилось.

— Это факт, — сказал он довольно. — Теперь небось поостерегутся хватать любые слухи — вдруг снова ловушка? И вообще, когда враг опаску имеет, у него возможности вредить меньше. А то обнаглели...

Они вошли в помещение городского Чека, расположившееся в небольшой каменной усадьбе за глухим забором, бывшем имении купца Малодворова.

В одной из комнат русый вихрастый чекист лет девятнадцати настырно допрашивал диверсанта, который первый влез на борт «Пронзительного».

Арестованный был спокоен, развалившись в очень свободной позе на стуле, он развязно отвечал на хитрые вопросы следователя.

Чекист, видимо не очень довольный результатами своего расследования, с обидой доложил Болдыреву:

— Вот, полюбуйтесь, Андрей Васильевич: клянется— божится, что ничего про организаторов злодейского покушения на буксир «Пронзительный» якобы не знает...

— Даже как главаря звать?... — сощурился на развязного диверсанта Болдырев.

Диверсант словоохотливо ответил:

— Звать— то знаю как, да что толку... Что мне с его званию — навар— то какой... Мне, небось, в зятья к нему не собираться...

— Так как его звать? — перебил Болдырев.

— Лександром звать его, головоря— то нашего, Лександром. И боле ничего про него не знаю. Да мне— то зачем? Лександр — и ладно. Лишь бы в дело взял, да опосля долей не обидел, да работой доволен был бы...

Болдырев спросил терпеливо:

— Одет— то он как, «головарь» ваш?

Арестованный ответил неожиданно:

— Я так мыслю, гражданин командир, соображаю, значит, — военный он.