Плоть его мучительно разворачивалась в тисках лосин, едва не прорывая их своей величиной, и Юлия вдруг поймала себя на том, что просунула меж его ног колено, медленно поглаживая все это готовое к немедленному любовному сражению орудие, а одна рука ее пытается расстегнуть крючки мундира.

— О милая… милая моя! — простонал он, нетерпеливо комкая, задирая ее платье и уже поцарапывая ногтем обнаженное бедро. — Ты пришла! Ты со мной!

И тут Юлия, коротко взвизгнув, отпрянула, оттолкнула его изо всей силы, так что он, падая, сшиб свечу с подобия алтаря… Да ей и не нужно было света, чтобы узнать его. Ведь это был Зигмунт!

23

ПЕРВАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ

— Коли так… вы меня в подлецах все время числили? Коли так — нам и говорить более не о чем!

— …О чем это вы, барыня?

Юлия обернулась, не сразу поняв, что не Зигмунт стоит перед нею, с лицом холодным, хотя сердце его горит яростью, а денщик его Антошка, и не слова бесповоротного прощания вновь брошены ей в лицо, а робко вымолвлено недоумение.

— Что ты? — исподлобья глянула Юлия, и Антон испуганно хлопнул ясными голубыми глазами:

— Зову вас, зову, а вы не откликаетесь, бормочете все свое…

— Ладно. Что нужно-то? — неприветливо оборвала его Юлия, и Антон попятился:

— Ку-ку…

— Ку-ку?! — зловеще повторила Юлия. — Ты что же, издеваешься надо мной?! — И Антон обреченно вытянулся, заворотил голову, с готовностью подставляя себя под барские оплеухи:

— Никак нет! Ку-кухарка внаем пришла!

Юлия мгновение смотрела на него лютыми, незрячими глазами, и жар стыда опалил ей лицо.

Бедняге Антоше немало, конечно же, перепало от ее бешеного норова за последнюю неделю, но чтобы ждать от нее рукоприкладства… Хорошо же, верно, показала себя молодая барыня!

— Ты иди, Антоша, — сказала она ласково и слабо улыбнулась, когда у денщика глаза едва не вывалились из орбит от изумления. — Я сейчас буду.

И снова отвернулась в окну, сплела пальцы, нервно, громко хрустнула ими, пытаясь успокоиться.

Этот звук напомнил ей, понятное дело, доктора Королькова, и Юлия сама не знала, всхлипывает она или усмехается, воображая, каково ему, бедному, досталось в ту несусветную ночь! Мало того, что схватили за нос, оборвали усы, назвали предателем — еще и принудили быть свидетелем первой супружеской ссоры новобрачных Белыш-Сокольских.

— …Но меня и в самом деле так зовут! — воскликнул Зигмунт, когда Юлия первым делом обвинила его в подлоге: мол, выведал, что она ждет вести от отца о грядущей своей свадьбе с Белышем, и заступил его место. — Если кто-то думает, что Александр Белыш и Сигизмунд Сокольский — два разных человека, то они ошибаются! Отец у меня русский, мать — наполовину из Гедиминовичей-Бельских, наполовину из поляков, Сокольских. В честь одного прадеда назвали Александром, в честь другого — Сигизмундом, а на литовский манер — Зигмунтом: так нравилось матушке.

Юлия стояла перед ним дура дурой. А и впрямь — кто же она еще?! Можно было связать все эти ниточки еще при разговоре со Ржевусским, который упоминал враз и Белыша, и Сокольского среди своих парижских знакомцев. Мало вероятия, чтобы они оба одновременно оказались среди друзей его детства — скорее всего речь шла об одном и том же человеке… как и выяснилось впоследствии.

И многое другое выяснилось в ту безумную, душную, предгрозовую ночь.

— Как вы узнали меня на станции… там, с Адамом? Мы ведь никогда не видались с вами? — допрашивала Юлия, желая, наконец, раз и навсегда сорвать все покровы тайны, окутывавшие ее отношения с этим ненавистным человеком.