Глаза ее были по-детски испуганны, она глядела на Юлию неуверенно, бормотала что-то невнятное, однако в следующее мгновение вдруг темный пламень вспыхнул в них, плечи распрямились, голова вскинулась. Похоже было, словно и впрямь некая сила осенила ее… и прежним, звучным голосом Ванда продолжила:

— Могла бы сейчас держать пари на огромную сумму, что одно словечко бьется сейчас в твоей глупой головке, будто перепуганная птичка, и это слово — «Зигмунт»! Ведь так?

— Так, — сказала Юлия, изо всех сил пытаясь говорить ровно, однако даже это короткое слово далось ей нелегко.

Ванда глядела на нее задумчиво.

— Ну хорошо, знай мое великодушие! — усмехнулась она. — Все равно… что уж теперь! Успокойся и перестань меня ненавидеть! Я впервые услышала про Сокольского от Адама, а потом от Ржевусского. Он вовсе не хозяин Цветочного театра — старый Шимон просто шпионил для него. То, что Зигмунт, оказывается, тоже шпион — русский шпион, мне сказал Адам, и, вливая яд в твою душу, я мстила и ему, предателю, и тебе.

Юлия смотрела на нее молча, прижав руки к груди.

Да неужели вся тоска, и ревность, и горе, и муки сердца, и слезы — все попусту, ни из чего, лишь по злой воле Ванды?! И они с Зигмунтом терзали, отталкивали друг друга — потому же?!

— И ты ему не жена? — с трудом проговорила она.

— Нет, не жена, — преувеличенно-ласково, будто успокаивая ребенка, ответила Ванда. — И тетушку в Кракове он не убивал, потому что и не было у него никакой тетушки в Кракове. И, конечно, не предавал русских. И, разумеется, спал как убитый, пока я прыгала на нем верхом, — так спал, что мне не удалось даже капельки удовольствия от него получить, как я ни старалась! Увы, он великолепный мужчина… Но мое вино было слишком крепким!

Юлия схватилась за сердце. Ненависть к Ванде была такова, что еще миг — и она бросилась бы к ней, схватила за горло — а там будь что будет! Но, словно свет небесный, снизошло вдруг прозрение: «Да ведь Зигмунт теперь мой, отныне и вовеки, нет между нами никаких призраков!» — и она едва не засмеялась от счастья. Право же, Ванда была из тех, кто поднесет вам яду — и сама же будет бегать за противоядием. Она повержена — стоит ли ее ненавидеть?

Но если так, что же делает Юлия здесь так долго? Надо скорее бежать в село, спросить, где стоит полк Зигмунта, немедля ехать туда… А может быть, каким-то чудом ее ненаглядный супруг еще в Клешеве? «О Боже, сделай так, чтобы я увидела его еще сегодня!» — взмолилась она. Надо спешить… Вот только еще один, последний вопрос: что это Ванду этак разобрало? Откуда вдруг такая великодушная откровенность?

И опять Ванда прочла ее мысли прежде, чем Юлия вымолвила хоть слово.

— Ты, верно, ломаешь себе голову: с чего это я разговорилась? — спросила небрежно. — Ну все-таки мы были подругами, многое пережили вместе, и мне хотелось бы, чтобы ты умерла счастливой.

Мгновение Юлия смотрела на нее, будто оглохнув и ослепнув, потом сердце сильно ударило в горле — раз, и другой, и третий… так медленно и больно!

— Что? — чуть шевельнула она сухими губами. — Что ты?..

— Ты умрешь, — с расстановкою, будто читала приговор, изрекла Ванда, — ибо ты убила моего мужа!

— Еще одного? — не соображая, что говорит, пролепетала Юлия, и черная, злая судорога исказила лицо Ванды:

— Он был у меня один! Тот человек в Кракове — я все рассказала тебе о нем, только называла другое имя, — это был Адам! Мой муж был Адам Коханьский!

Юлия только и могла, что молча глядела на нее.