Юлия нетерпеливо приподнялась, желая обнять его, прижать к себе как можно крепче, но он развел в стороны ее руки, и она скорее почувствовала, чем разглядела, как он покачал головой, повелевая оставаться неподвижной.

Теперь, распластанная, она была вся в его власти и, не смея ослушаться молчаливого приказа, лежала тихо, хотя все существо ее содрогалось от желания.

Медленно и терпеливо, наслаждаясь сам, он разжигал костер и в ее теле, вороша пальцами тот самый заветный бугорок и поддавая жару мерными покачиваниями, которые делались все более резкими, отрывистыми и жгучими.

— Ах… — вдруг хрипло выдохнула Юлия. — А-ах…

Горячая волна прокатилась по ее телу. Не в силах долее сносить покорность, она задвигалась, поводя бедрами из стороны в сторону, приподнимаясь, вбирая любовника в себя как можно глубже, замирая, вновь опускаясь на постель, пытаясь спастись от всесокрушающего тирана… сперва тихонько, вкрадчиво, а потом неудержимо, порывисто, страстно вступила в этот любовный танец, предназначенный лишь для двоих.

Вся сила ее тела сосредоточилась теперь в коленях, которые сжимали стан мужчины. С уст срывались бессвязные мольбы, стоны. То, что происходило с нею сейчас, казалось невозможным, невыносимым. Ей казалось, что она умирает. Но медленно умирать от блаженства было уже нестерпимо. Она молила прикончить ее быстрее, одним последним, роковым ударом, — и, когда ощутила его, забилась в счастливых судорогах, ослепленная сиянием синих звезд, взрывавшихся перед ее зажмуренными глазами, оглушенная стонами возлюбленного, слившись вся, до конца, с его распростертым, содрогающимся телом, так полно, самозабвенно, сладостно разделившим с нею этот танец страсти — весь, от первого до последнего такта.

Она вновь была в полуобмороке — на сей раз от счастья. И так устала, так была истомлена, что едва могла отвечать на поцелуи, которыми награждал ее Адам.

Впрочем, в этих поцелуях не было пыла — ее любовник тоже сгорел дотла в костре, который сам же и разжег. Только нежность, только благодарность. Дыхание его выравнивалось, и Юлия с незнакомым прежде умилением уловила с трудом сдерживаемый зевок. Да и сама она почти спала. Какое счастье уснуть — и пробудиться в его объятиях!

Он повернулся на бок, оплетая Юлию руками и ногами, все еще удерживая в ней свою утомленную плоть, тихонько рассмеялся, словно замурлыкал, и мгновенно уснул, выдохнув, уже почти бессознательно, последние слова любви:

— Милая… радость моя, Аннуся!

Убитый наповал взрывом страсти, он не чувствовал, как оглушенная его обмолвкой, онемевшая от внезапного подозрения, Юлия высвободилась из его объятий. Не слышал, как она, деревянно двигаясь, даже не стараясь делать все бесшумно, добралась до стола, нащупала свечу, чиркнула спичкой. Только веки спящего слабо дрогнули, когда яркий свет озарил его лицо — и Юлия разглядела наконец, с кем провела первую в своей жизни ночь любви.

Это был не Адам.

Это был Зигмунт Сокольский.

5

НОЯБРЬСКАЯ НОЧЬ

Первое осознанное ощущение пришло к Юлии через несколько часов беспрестанной гонки, когда конь начал засекаться и она дважды едва не свалилась с седла.

Сбоку при дороге маячило какое-то строение. Кажется, постоялый двор. Да, вчера они с Адамом пили здесь чай.

Юлия даже зубами скрипнула при этом воспоминании, стукнула было коня каблуком, ничего так не желая, как снова отдаться бешеной скачке, но конь пошел неуверенно, спотыкаясь с первых шагов, и она почти с ненавистью натянула повод, поворачивая к трактиру, понимая, что лучше дать этой кляче час-другой передохнуть и только потом продолжать путь, чем загнать ее, а потом Бог весть сколько сидеть, дожидаясь почтовых лошадей, убивая себя неподвижностью — и воспоминаниями.