Вера отметила в дневнике: «„Товарищ Лиза“ выкалывала перед расстрелом глаза приговоренным».

И вот теперь вдруг выяснилось, что этому монстру всего лет пятнадцать, что она брюнетка и сильно хромает. Девочку вели конвойные, а она злобно кричала в толпу:

— Перестреляла вас, сволочей, семь сотен! И еще тысячу к стенке поставлю! Кишки ваши, падлы, выпущу. Мать вашу… Да здравствует товарищ Ленин!..

Бунин оторопело глядел на нее и даже непроизвольно осенил себя крестным знамением:

— Господи, из каких адовых недр это чудовище на свет выползло!

Вслед за «товарищем Лизой» провели молоденькую и очень хорошенькую еврейку — «товарища Иду», про которую рассказывали вещи не менее ужасные, чем про ее юную подругу по ЧК. Эта шла, гордо вскинув голову, не замечая любопытных взглядов, вполне ощущая себя, по крайней мере, Жанной д’Арк.

— Из описания всех злодейств, которые совершались будто бы ради «высших целей», можно составить книгу. И книгу страшную! — сказал Бунин Нилусу, который заглянул к нему на самовар.

— Но лозунги у большевиков самые добрые… — заметил Нилус.

— Не обижайтесь, но по словам судят о намерениях человека только дураки… Большевики врут бессовестно, нагло.

— А тех, кто не хочет верить лжи, тащат в ЧК! — согласился Нилус. — Сколько людей там пострадало за неосторожное слово! Моего приятеля инженера Алексеева расстреляли только за то, что он предсказал: «Деникин войдет в Одессу». А у Алексеева четверо маленьких детишек…

— Мы с вами, как говорят партийцы, стоим на одной платформе. Судить надо только по поступкам. А дела учеников Ленина и Троцкого самые злодейские. Кровью и злобой на свете ни одного хорошего дела еще не делалось. Если бы, не приведи господи, большевикам удалось надолго утвердиться у власти, то это было бы хуже Мамаева нашествия. — Бунин выглянул в окно и воскликнул: — Никодим Павлович идет — вот это сюрприз!

На лестнице тяжело заскрипели ступеньки. Маститый академик Кондаков был признанным византологом. Больше того, во всем мире ученые изучали его труды по археологии и древнерусскому искусству, ссылались на них в своих работах.

Кондаков ценил Бунина как умного собеседника, а в его творчество был просто влюблен, собирал его книги. На стене своего кабинета в кипарисовой рамочке Кондаков недавно повесил автограф стихотворения «Край без истории». («Очень прошу, перепишите для меня от руки!» — упросил он Бунина. Тот не преминул эту просьбу уважить.)

Кондаков как завороженный твердил строки этого стихотворения:

Вот и теперь, едва он взошел на бунинский порог — крепкий в плечах, высокий, не по годам стройный, с окладистой бородой и сиянием живых умных глаз, — едва взял в руки чашку с чаем, как нараспев стал читать:

— Никодим Павлович, — остановил Бунин, — я ведь еще пять томов написал, а вы все читаете лишь это стихотворение. Верочка, налей чай гостю.

— Что нового в нашем мире? — спросил Нилус.

— В нашем мире мало утешительного. Я не верю в прочность положения ни Деникина, ни Колчака. Я все чаще вспоминаю пророчество Жюля Мишле: для России двадцатый век станет катастрофой. Земля насытится кровью, а женщины убоятся рожать, ибо плоды их чрева обречены на муки.

— Вот оно что! — У Бунина вытянулось лицо. — Оказывается, мы не вовремя появились на свет?

И все почему-то поверили в это жуткое предсказание.