— С этим не хотелось бы торопиться!

— Это не я, мой геморрой торопит.

— Каждый день молюсь за твое здравие, может, Царица Небесная услышит мои молитвы?

— Молитвы твои, Вера, доходчивые, ведь ты у меня истинно святая! Да и то сказать, столько лет меня терпеть…

— Терпеть тебя — истинное счастье, лишь бы дольше оно продлилось… Слишком велико оно — ежечасно быть с тобою рядом. Прости, на кухне пригорело.

Бунин, сдерживая смех, серьезным тоном произносит:

— Виноват автор, которого ты заслушалась.

Он ложится на кушетку, сладко потянувшись. Прикрывает веки. И тотчас его живое воображение ярко, со звуками и оттенками красок, рисует картину зимней ночи в лесу. Глухая поляна в глубоком снегу. Сугробы, полуконусами наметенные вокруг столетних замерзших елей. На краю поляны черная изба без окон. В космической беспредельности зелеными и синими бриллиантами переливаются мириады звезд. Под ярким фосфорическим светом луны легли четкие тени от деревьев. И вся эта снежная страна миллионами снежинок отражает сказочно прекрасный лунный свет.

Вдруг с нижних еловых ветвей с мягким шуршанием падает снег. На поляну выходят двое — лицеист и гимназистка. Похоже, что между ними все давно решено — молча оба согласились на это. И теперь момент настал. Оба страшно волнуются, но лицеист пересиливает собственную робость.

— Давайте только заглянем в эту избу, — почему-то шепотом говорит он спутнице.

Та противится, отнимает у него руку. Он делается настойчивей.

Она уже точно знает, что войдет за ним. Но чем больше крепнет в ней это решение, тем больше она противится тому, чтобы сделать последний шаг. И вдруг ее ослепляет яркий свет — дивный, неземной. Черный бархат неба прорезал гигантский метеор. Она вскрикивает и в ужасе бросается в темный проем дверей…

Двадцать седьмого декабря двадцатого года он закончил свой первый в эмиграции рассказ — «Метеор». Началась новая жизнь. Начался новый творческий этап — вдохновенный, счастливый.

Он предчувствовал славу — мировую.

Легко поменять образ жизни, куда трудней сменить привычки. На чужбине Бунин продолжал жить, как в Москве, — открытым домом.

Всеобщая эмигрантская бедность прощала скудность стола.

Вздыхая, Вера Николаевна к приходу гостей доставала все скромное наличие холодильного шкафчика — сыр, баночку с сардинами, оливки, кровяную колбасу.

Спозаранку появлялся Куприн. Его широкое татарское лицо, скуластое, со сломанным носом, выглядело усталым.

Он выпивал рюмку водки, внимательно выслушивал отчет Веры Николаевны о здоровье Бунина, который, полулежа на кушетке, наблюдал за гостем. Вдруг Бунин произносил:

— Александр Иванович, а правду мне говорил Шаляпин, что ты на аэроплане грохнулся?

Куприн выдерживает приличную паузу, потом своей обычной скороговоркой, хитро сощурив глаз, произносит:

— Будто сам не знаешь?

— Только по слухам. Да мало ли чего болтают…

Куприн взмахивает маленькой рукой:

— Это, Иван, все твои шутки. Ты, поди, знаешь!

— Что мне, божиться, что ли?

Куприн, улыбнувшись во все лицо, с мальчишеским задором начинает рассказывать:

— Это меня Ваня Заикин подбил. Слыхал про такого? Чемпион мира! Силач необыкновенный. Один Поддубный ему не проигрывал. Остальных Заикин, как котят на рогожке, раскатывал. Балки двутавровые гнул…

— Ну?

— Не «ну», а совершенно точно. При большом стечении благородной публики. Сам сколько раз видел. Он в Кишиневе теперь живет. Домой вернемся, я тебя с ним познакомлю. Грудь — во! Рука — ну, скажем, как твоя, Иван, нога.