— Первый Новый год отмечаем на чужбине, — сказал Иван Алексеевич. — Эх, а как славно в мирное время гуляли, особенно на Рождество…

— Земля качалась, — подтвердил Куприн. — Хорошо отдыхали в ресторанах! «Альпийская роза» на Софийке, где увидал Антона Чехова, трактир Егорова в Охотном ряду, куда на второй этаж сыщики захаживали во главе со знаменитыми Соколовым и Жеребцовым, «Лоскутная», в которой загулявший Шаляпин исполнил «Ни слова, о, друг мой!». Мурашки и сейчас по спине бегут…

Бунин усмехнулся:

— Как же, помню, как ты, Александр Иванович, под этот романс на слова Плещеева слезу уронил. Публика то на Шаляпина, то на тебя глядела: вот, мол, знаменитый Куприн какой чувствительный…

— Ну уж знаменитый…

— Конечно! Ты сразу прославился на всю Россию, едва ли не сразу после появления первых рассказов в «Русском богатстве». Но ты не кичился. Другие — Горький, Шаляпин, Андреев — жили в непрестанном упоении своей славой. Ты, Александр Иванович, кажется, вовсе и не замечал своей популярности, не придавал этой самой славе ни малейшего значения. Ты не менял ни привычек, ни друзей, вроде босяка Маныча, — сказал Бунин.

Вера Николаевна мудро добавила:

— Хочешь узнать человека, дай ему славу.

— Ведь не на моем юбилее сидим, что меня хвалить. Что было, то навсегда сплыло, — отозвался Куприн. — Я не честолюбив.

— Зато самолюбив! — вежливо улыбнулся Бунин.

— Вот это — в точку! Я самолюбив до бешенства. И писателем стал случайно. Долго кормился тем, что Бог пошлет. Потом стал кормиться рассказиками — вот и вся моя писательская история. Правду сказать, писал эти рассказики легко, на бегу, посвистывая, и продавал их за сущие гроши. Печатал их в небольшой киевской газетке.

Елизавета Михайловна, жена Куприна, предложила тост:

— За возвращение в новом году в Россию!

— Хорошо бы, — со вздохом отозвались Бунин и Куприн.

Спустя годы Бунин будет вспоминать своего старого друга с нежностью и болью:

«Восемнадцать лет тому назад, когда мы жили с ним и его второй женой уже в Париже, — самыми близкими соседями, в одном и том же доме, — и он пил особенно много, доктор, осмотревший его, однажды твердо сказал нам: „Если он пить не бросит, жить ему осталось не больше шести месяцев“. Но он и не подумал бросить пить и держался после того еще лет пятнадцать, „молодцом во всех отношениях“, как говорили некоторые. Но всему есть предел, настал конец и редким силам моего друга: года три тому назад, приехав с юга, я как-то встретил его на улице и внутренне ахнул: и следа не осталось от прежнего Куприна! Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся такой худенький, слабенький, что, казалось, первый порыв ветра сдует его с ног, не сразу узнал меня, потом обнял с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза. Как-то я получил от него открытку в две-три строчки, — такие крупные, дрожащие каракули и с такими нелепыми пропусками букв, точно их выводил ребенок… Все это и было причиной того, что за последние два года я не видал его ни разу, ни разу не навестил его: да простит мне Бог — не в силах был видеть его в таком состоянии.

Прошлым летом, проснувшись утром под Парижем в поезде, на возвратном пути из Италии, и развернув газету, поданную мне вагонным проводником, я был поражен совершенно неожиданным для меня известием: „Александр Иванович Куприн возвратился в СССР…“

Никаких политических чувств по отношению к его „возвращению“ я, конечно, не испытал.