Одоевцева действительно хорошо знала суть этой истории, но и она не умела понять, какое исключительное место Галина заняла в сердце Бунина, с какой силой повлияла на всю его жизнь.

Каждый день теперь был наполнен безумной страстью. Они искали и находили поводы забираться высоко на грасские холмы, поросшие дикой южной зеленью, которые укрывали их от нескромных взглядов. Их уединение приносило не только восторги любви, оно сообщало им смысл жизни, наполняло новой силой творческие порывы.

Теперь же, после того как он обрел мировую славу, сказочно разбогател, когда он словно вновь стал молодым и жизнь его радовала как никогда прежде, омолодились и его чувства к Галине.

Еще в Стокгольме, глядя из окна своих апартаментов на тягучую воду канала, Бунин признался Гале:

— Я ощущаю в себе безмерные силы, я так хочу жить, писать и… любить — только тебя.

Она прижималась к нему, и ее фиалковые глаза, казалось, сияли ответным чувством.

Далее все случилось смешно и просто, как в дешевом фарсе. Галина в дороге простудилась, и у нее слегка поднялась температура.

— Это все сырой стокгольмский климат, — сетовала Вера Николаевна.

Бунин недолго раздумывал и решил:

— С простудой путешествовать опасно, как бы воспаление легких не подхватить. Дам телеграмму Степуну, он нас в Дрездене встретит. Если улучшения здоровья не случится, то, Галя, придется тебе остаться у него на несколько дней.

Галине хотелось ехать вместе с Буниным, разделять его триумф, присутствовать на званых обедах и литературных вечерах. Но она, привыкшая к покорности, согласилась.

Итак, Галину вверили попечению старого друга бунинского дома, прежде гостившего в Грасе и по-доброму относившегося к Галине.

— Размещу удобно, вылечим быстро! — обещал Степун.

Бунин с нетерпением ожидал Галю в Париже.

Жизнь на берегах Сены шла веселая: каждодневные приемы, продолжающиеся чествования, участие в литературных вечерах, ресторанные застолья.

Как и прежде, он поселился на своей квартире, на улочке, названной именем веселого композитора Жака Оффенбаха.

Прошел после расставания месяц. И только два коротеньких письма пришли из Дрездена. Кроме общих фраз, они ничего не содержали. Бунин стал уставать от бесконечного праздника, ему хотелось засесть за работу, надо было писать пятую книгу «Жизни Арсеньева» — «Лику».

И вдруг пришла телеграмма из Дрездена: «Выезжаю…»

Бунин, испытывая радость нетерпеливого ожидания, пришел на вокзал. Моросил мелкий дождь, перемешанный с набухшими хлопьями снега, на асфальте перрона блестели лужи. В них отражался свет фонарей. Бунин изрядно промерз, не желая идти в густой воздух зала ожидания.

Наконец низвергаясь всей своей масленисто-стальной громадой, шипя паром, коротко-тревожно подавая гудки, подкатил поезд. Едва Галина ступила на подножку вагона, Бунин бросился навстречу, подхватил ее, легонько, с молодой силой поднял в воздух и прижался к ее пахнувшим душистым мылом волосам.

В Париже делать больше было нечего, и уже через день они покатили в Грас.

Первые дни после их появления в «Бельведере» все пошло, как прежде. Бунин часов по десять просиживал за работой.

Появлялся в столовой усталый, но улыбающийся. Передавал Вере Николаевне несколько страничек, содержавших столько поправок, зачеркиваний, добавлений, что та хваталась за голову:

— Ян, тут ничего не понять!

Вера Николаевна отправлялась к широкому деревянному подоконнику, на котором стояла ее машинка. Перепечатав странички, она эту продукцию сдавала Ивану Алексеевичу. Тот снова правил текст, который теперь уже поступал к «главной машинистке» — Галине.

Перед заходом солнца Бунин шел на прогулку по грасским холмам.