— Пошли, я тебя провожу.

Вернувшись на кухню, я обнаружил там Лис, гипнотизирующую угрюмым взглядом стол. И опять мне показалось, что шерсть у нее на холке встает дыбом, а в глазах застыло выражение голодной лисицы, дежурящей у курятника.

— По какому случаю выпивон? — мрачно спросила она, почти не разжимая губ.

Не обладай я острым слухом, ее внутреннее раздражение так и осталось бы для меня загадкой. Я обнял ее, притянул к себе, зарылся лицом в ее жесткие, как проволока, волосы:

— Год прошел…

Преображение было мгновенным — вместо настороженного зверька с торчащей дыбом шерстью и хищным взглядом возникла юная, беззащитная и растерянная женщина.

— Господи, уже год? — Она печально покачала головой. — Ну и летит же время. Мы тогда пили пиво, так ведь?

Я протянул ей бокал.

Она пригубила, глянула в окно, прикрыла глаза и покивала, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— А помнишь, что было потом? — спросил я.

— Да как-то смутно…

— Я тоже.

Она усмехнулась и достала из холодильника пару бутылок пива «Бочкарев» — умница моя чернобурая, восхитился я про себя. Сейчас мы выпьем того же пива, что пили здесь год назад, и все вспомним. Мы с ней одной крови, оба хищники, и механизм нашей памяти работает одинаково. Лис, как и я, должна ощутить знакомый привкус или знакомый запах, чтобы вспомнить.

Мы разлили пиво, улыбнулись друг другу, подняли бокалы — пили медленно, глядя друг другу в глаза, вспоминая.

Как запирали офис, поднимались к ней в квартиру, еще немного выпили, улеглись в постель, а утром, плавая в прохладной влаге волглых, напитанных любовным потом простыней, молчали, глядя в потолок и следя затем, как бледнеет свет начинающегося дня.

Помнится, она тогда первой очнулась от вязких любовных пут, приподнялась на локте, заглянула мне в лицо. Рыжая ее грива, будто дымящаяся в свете солнца, мягко упала мне на грудь, и я почувствовал на губах солоноватую влагу: Лис плакала тихо и без всхлипываний — так вдруг и невзначай, без причины, умеют плакать только глубокие старики. «Я знаю, о чем ты думаешь, — донесся до меня ее шепот. — В первый же день — и сразу в постель».

Я поцеловал ее в теплую макушку и сказал: «Это нормально. Больше того, это вопиюще нормально. Стоя на рынке около пивной палатки, я уловил этот характерный, мутящий разум запах самки, исходивший от тебя. И тут же распушил перья, чтобы тебе понравиться. Такова природа, и мы с ней ничего не можем поделать».

Она потерлась щекой о мою грудь: «Да, возможно. Но знаешь, было еще что-то… Настроение вчера было паршивое — хоть в петлю. И надо, чтобы кто-то был рядом, А тут, смотрю, ты. Нахохлившийся какой-то, потрепанный. И тебе тоже паршиво. Ведь было тебе паршиво вчера на рынке?»

Я сказал: да, паршиво, потому что накануне я похоронил своего школьного учителя биологии. Она догадалась, что больше об этом меня расспрашивать не стоит, и мы мирно заснули. Очнулся я только в середине дня, согретый животным теплом ее маленького пушистого, поразительно уютного тела: истошно звонил телефон, стоявший на полу рядом с кроватью.

«Да-да… — деловым тоном произнесла Лис в трубку. — Кто, простите? Что? Какое объявление в газете?.. Ах это… Господи, ну когда же это было? Да-да, два года назад… Конечно, мы по-прежнему предоставляем эскортные услуги, да… Сейчас наш сотрудник обо всем с вами договорится». Соскочив с кровати, одним сильным прыжком она перенесла свое гибкое лисье тело к письменному столу, долго рылась в одном из ящиков и, наконец, извлекла оттуда аккуратно сложенную вдвое газетку, судя по рисунку на первой странице, вполне бульварного свойства.