— Понимаю…

Больше года, с тех пор как меня выгнали с работы за «неделикатное» обхождение с клиентом — в результате чего он, по слухам, до сих пор шепелявит, — меня дальше порога ни в одном охранном агентстве не пускают.

Он бросил взгляд на часы, в его лице возникло выражение озабоченности.

— Ну ладно, мне пора.

— Эй, Суханов, — окликнул я, когда он взялся за ручку двери.

Он медленно обернулся и удивленно приподнял жидкие светлые брови: видно, думал, что я не знаю его фамилии. А я давно догадался, что этот поджарый пес и есть тот щуплый, жилистый щенок, что прибыл в лагерь ФАП с новой сменой курсантов. Он тогда растерянно и как-то бесприютно слонялся у ворот базы — я уходил, он оставался там на долгий месяц, и мне было его немного жаль: завидовать новобранцам, которым еще предстояла изнурительная дрессура по шестнадцать часов в день, не приходилось. У меня не было при себе зажигалки, и он дал мне прикурить: прошло немало времени с тех пор, но его армейский «Ронсон», как я только что убедился, по-прежнему работает исправно.

— Возможно, обо мне действительно забыли, — сказал я. — Но я ни о чем не забыл. И если какой-нибудь хорек сдуру перебежит мою охотничью тропку, мало не покажется.

— Да-да, — грустно покивал он. — Ты псих. О тебе в нашей среде идут такие слухи. Но я не думал, что они настолько верны.

Он вышел, тихо притворив дверь, а спустя минуту в кабинет, запыхавшись, вплыл Селезнев:

— Ах, извините великодушно, неотложные дела, надеюсь, вы тут не скучали?

Актер из него дрянной, наверняка именно он поднял переполох после того, как Кармен что-то нашептала ему, и в результате я получил по башке.

— Так о чем, бишь, мы с вами толковали? — Изобразив на лице радушие, он потянулся к бутылке. — Ах. да… Мы как будто собирались выпить.

— Нет, — мотнул я головой.

Он налил себе рюмку, медленно втянул, задержал жидкость во рту, наслаждаясь ее вкусом, потом облизнулся.

— Изредка позволяю себе рюмочку шерри. Вообще-то я не пью. В отличие от Марьяны.

Так-так, значит, его барышню зовут Марьяной. Ситуация начинает понемногу проясняться.

— Она, знаете ли, человек света, девушка импозантная, из манекенщиц, и несколько разгульная — обожает дольче вита…

— Что-что?

— Ну дольче вита — сладкую жизнь… Ночные клубы, модные тусовки, загулы в обществе смазливых молодых людей и все такое прочее. Ну вы понимаете…

— Как не понять…

Все ясно: бедняга имел глупость жениться на девице, годящейся ему в дочки, и теперь его беспокоит перспектива стать рогоносцем.

Должно быть, догадка слишком явно отразилась на моем лице, потому что Селезнев мрачно кивнул:

— Вы угадали. Жил-был солидный человек, и вот его черт дернул жениться на молоденькой, очаровательной девочке с подиума. Влюбился, знаете ли, как мальчишка. Он все мог ей дать: деньги, дорогие шмотки, машины, все — кроме одного… — Он тяжко вздохнул, выразительно погладил ладонью залысину: — К сожалению, прозрение это посетило его постфактум, так сказать.

— И что вы хотите от меня? А, понимаю… Но, видите ли, я давно не работаю в охранно-розыскном агентстве. Моя теперешняя профессия, как вы точно заметили, — бабник. Наемный кавалер.

Он неопределенно покрутил кистью у виска, словно в попытке поймать какую-то туманную мысль.