Хочется дольше остаться на этих ступенях в созерцании голых колонн развалившегося храма и далекой глубоводной Саламинской бухты. Хочется воскресить далекую старину, увидеть важных старцев, закутанных в белые тоги, молчаливо спускающихся с мраморных ступеней, увидеть стаю трирем с косыми реями и цветными парусами…

Ведь было же это! Было светлое царство любви и грации!..

— «Монэты! древни монэты, купы, господине, мосье!» на ломаном русском языке тянется ко мне грязный оборванный грек.

Скорее в коляску и дальше, дальше: времени мало… Да и не хочется расставаться с миром грез, терять образы, вызванные видом памятников древности…

Я видел еще театр Дионисия. Полукруглые мраморные ступени хорошо сохранились. В первом ряду, где заседали жрецы, видны даже листья орнамента и целы надписи их имен. На месте для хора паркет пола из черного и белого мрамора почти цел… повыше последнего ряды скамей, в пещере часовня. По стенам мозаичные изображения al fresco икон византийской работы. Турки выбили лица святым, на них изображенным, а милые путешественники расчертили их ризы своими именам: дешевая слава всего дороже.

В уголку приютилась и наша бумажная православная икона со славянской подписью в простенькой рамочке. Бог знает, кто и зачем ее повесил.

Из древнего храма проехали в цирк ныне заново реставрируемый, — тоже красивая и оригинальная работа из мрамора…

Грустно было спускаться с высокого Акрополя в современные Афины… Роскошный национальный музей осмотреть не пришлось. Заглянули только в первую залу, богато отделанную мрамором и золотом и увешанную большим картинами на сюжеты греческого эпоса.

— «Кто писал эти картины?» спросил у проводника кто-то из нас.

— «Итальянец», был красноречивый ответ, так неприятно поразивший на родине Зевскиса и Парразия…

В 2 часа дня мы были на пароходе. Оборванные, но живописные греки спешно догружали трюм. Паровая лебедка трещала вовсю.

— «Вира по малу!» кричали снизу из полутемного квадратного отверстия.

— «Майна», отвечали сверху, и громадные тюки медленно опускались в глубокий трюм.

Едва вышли из Пирейской бухты, как закачало, и довольно основательно закачало. К обеду положили уже скрипки и число обедающих за пабль-д'отом в кают-компании дошло до minimuma. Да и что за удовольствие тянуться за стаканом, который от вас уходит, хотеть взять хлеб и попадать пальцем в горчицу.

Вечером на перекличке отсутствовало четверо, остальные имели бравый и бодрый вид, несмотря на то, что шеренга, выстроенная подле машины, то и дело подымалась и опускалась. Многим море было не в диковину, не даром же еще вчера протяжно заводил Сидоров: «Мы на Каспии учились лодкой быстрой управлять…..»

25-гo октября (7-го ноября), воскресенье. Весь день на море. Около 12-ти часов ночи подошли к Криту. В темноте видны были огни на горе и темный силуэт гор. Приезжали офицеры с нашей эскадры, часть пассажиров исчезла. Среди ночи хрипела лебедка и плескались темные волны о борт парохода.

26-го октября (7-го ноября), воскресенье. День настоящий воскресный. Голубое небо темного густого цвета безоблачно. Синие волны мягко плещутся, все море, словно громадная простыня, чуть волнуемая снизу. Там, куда сильнее ударяют волны, оно блестит, как алмаз, как алмаз переливаясь в зеленый и желтый цвета. Пароход почти не качает и мы с К-м, не особенные любители качки, наслаждаемся теперь на юте. В суконном костюме даже жарко.