|
Осуществив указанные приготовления, возьмите фунт жженых квасцов, фунт сурьмы, четыре унции меди, четыре унции самородной киновари и две унции серы. Сотрите все в порошок и, перемешав, как подобает, засыпьте в колбу таковой величины, чтобы порошок занимал не более половины колбы. Колбу сию поместите на плавильную печь с четырьмя поддувалами, ибо огонь потребно будет раздуть до четвертой степени. Начинать же нагревать следует на слабом огне, дабы изгнать „субстанции флегмические“ или же „гидропические“. Когда станут появляться спирты, взять реторту с серебром и аммиаковой солью. Затем оба сосуда соединить „замазкой премудрости“. Спирты будут перегоняться, а вьь смело доводите огонь до третьей степени горения. Когда же начнется возгонка, без колебаний откройте четвертое поддувало, однако с опаской, как бы возгон не проник в сосуд с серебром. После все охладить, разъединив сосуды. Когда оба сосуда остынут, возьмите сосуд с серебром, заткните его пузырем, свернутым „в три двойных“, и поставьте его в печь с воздушным круговращением; пузырь же должен смотреть вверх. Потом двадцать четыре часа держите на слабом огне, обдувая со всех сторон воздухом; затем уберите пузырь, поверните реторту к центру, чтобы могла начаться перегонка. Увеличивайте огонь для выпаривания спиртов, дабы в массе не оказалось влажных субстанций; так до полного высушивания. После достаньте реторту и процедуру повторите трижды. Получится золото. Если к нему добавить еще две унции золота, получится целых четыре унции драгоценного металла. Золото сие устойчиво ко всем испытаниям, совершенно по весу, ковкое, однако бледного цвета».
НЕГОСТЕПРИИМНАЯ ИСПАНИЯ И РОКОВЫЕ ИСПАНКИ
По прибытии в Париж Казанову постигло еще одно ужасное горе: в Венеции скончался старый сенатор Брагадин. Уже много лет Казанова не виделся со своим приемным отцом, однако продолжал питать к нему теплые чувства. Брагадин никогда не забывал о своем приемном сыне, всегда помогал ему, отчего в конце концов влез в долги, и оставшееся после него имущество было пущено с молотка для удовлетворения кредиторов. Последнее, что он сумел сделать для Джакомо, — за сутки до смерти завещать ему вексель на тысячу экю; вексель этот был приложен к письму сенатора Дандоло, извещавшего Казанову о кончине его покровителя. Получив горькое известие, Казанова разрыдался, и на него с новой силой нахлынула тоска по родине; больше всего на свете ему сейчас хотелось вернуться в Венецию, проплыть в гондоле по ее каналам, постоять на шатких мостиках, повидаться с немногими оставшимися там друзьями… Три дня безвыходно провел он в доме своего брата Франческо, куда пришло страшное для него письмо. Пожалуй, впервые в жизни Казанова чувствовал себя потерянным. Гражданин мира тосковал по единственному городу, клочку земли и кусочку моря, где он мог сказать себе: «Я — дома» и наконец остановить калейдоскоп стран, городов и лиц, беспрерывно проплывавших у него перед глазами. Но путь в этот город был ему заказан. Париж также перестал быть для Казановы другом, всегда готовым раскрыть объятия ему навстречу. Старых знакомых в нем почти не осталось: одни покинули город, другие — этот свет, третьи разорились, четвертые разбогатели. Повсюду выросли новые дома, появились новые улицы, исчезли старые дворцы. Куда бы он ни шел, везде приходилось заново отыскивать дорогу. В театрах ввели новые порядки, на сцене играли другие актеры и актрисы, все подорожало… «Ни один другой город не смог бы столь разительно измениться всего за пять-шесть лет», — с тоской подвел итог Казанова. Он не знал, сколько времени намеревается пробыть в Париже. За него это решил король. Однажды утром королевский офицер доставил ему приговор, известный под названием lettre de cachet и выносимый без суда и следствия на основании одной лишь воли короля. А король предписывал Казанове в двадцать четыре часа покинуть Париж и в двадцать один день — пределы Франции. |
