|
Лама ему не поможет, но, как добросовестный чела, Ким был готов просить милостыню за двоих. Он развел костер как можно ближе к повозке, ожидая, что один из стражей прикажет ему убраться. Лама, усталый, опустился на землю, подобно тому, как опускается отяжелевшая и наевшаяся плодов летучая мышь, и принялся за свои четки. — Отойди подальше, нищий! — крикнул на ломаном хиндустани один из горцев. — Ха! Да это какой-то пахари (горец), — уронил Ким через плечо. — С каких это пор горные ослы завладели всем Индостаном? Ответом послужил стремительный и блестящий очерк родословной Кима за три поколения. — A! — никогда голос Кима не был таким елейным. Он ломал лепешку сухого навоза на мелкие куски. — На моей родине мы назвали бы это началом любовного объяснения. Резкое, пискливое кудахтанье за занавесками побудило горца к новому взрыву негодования. — Не так плохо, не так плохо, — хладнокровно промолвил Ким, — но берегись, брат, не то мы, я повторяю, — мы, проклянем тебя раз-другой в наказание. А наши проклятия обычно попадают в точку. Урии расхохотались; горец угрожающе скакнул вперед; лама внезапно поднял голову, и пламя разведенного Кимом костра ярко осветило его огромную, похожую на берет шапку. — Что такое? — спросил он. Человек остановился как вкопанный. — Я... я... спасся от великого греха, — запинаясь проговорил он. — Чужеземец нашел-таки себе жреца, — прошептал один из уриев. — Хай! Почему этого нищего парнишку еще не отстегали как следует? — крикнула старуха. Горец отошел к повозке и начал что-то шептать перед занавесками. Наступила мертвая тишина, потом послышалось бормотанье. — Дела идут хорошо, — решил Ким, притворяясь, что ничего не слышит и не видит. — Когда... когда... он покушает, — подобострастно обратился горец к Киму, — просят... чтобы святой человек оказал честь побеседовать с особой, которая желает поговорить с ним. — Когда он покушает, он ляжет спать, — высокомерно произнес Ким. Он еще не мог догадаться, как повернется игра, но твердо решил извлечь из нее пользу. — Теперь я пойду добывать ему пищу. — Последняя фраза, сказанная громким голосом, завершилась вздохом притворного утомления. — Я... я сам и прочие мои земляки позаботимся о нем... если это дозволяется. — Дозволяется, — проговорил Ким еще более высокомерно. — Святой человек, эти люди принесут нам пищу. — Хорошая страна. Вся южная земля хороша... великий и страшный мир, — дремотно бормотал лама. — Пусть спит, — сказал Ким, — но позаботьтесь, чтобы его хорошо накормили, когда он проснется. Он очень святой человек. — Один из уриев опять сказал что-то презрительным тоном. — Он не факир. Он не деревенский нищий, — строго продолжал Ким, обращаясь к звездам. — Он святейший из святых людей. Он выше всех каст. Я его чела. — Поди сюда! — послышался ровный тонкий голос, и Ким подошел, зная, что невидимые ему глаза впились в него. Костлявый коричневый палец, отягченный перстнями, лежал на краю повозки, и вот какой произошел разговор. — Что это за человек? — Величайший святой. Он идет издалека. Он идет из Тибета. — Из какого именно места в Тибете? — Из-за снегов... из очень отдаленного места. Он знает звезды, он составляет гороскопы, предсказывает судьбу. Но он делает это не для денег. Он делает это по доброте и великому милосердию. |
