|
До сих пор Ким думал на хинди, но тут дрожь пробежала по его телу, и с усилием окруженного акулами пловца, который старается насколько возможно выше высунуться из воды, сознание его вырвалось из поглощавшей его тьмы и нашло убежище... в таблице умножения на английском языке! — Смотрите! Он приобретает форму! — шептал Ларган-сахиб. — Кувшин разбился... да-а... разбился... не называть этого по-туземному, ни в коем случае, но разбился... на пятьдесят кусков, а дважды три шесть, а трижды три девять, а четырежды три двенадцать. — Ким отчаянно цеплялся за это повторение. Он протер глаза, и неясное очертание рассеялось как туман. — Вот разбитые черепки; вот пролитая вода, высыхающая на солнце, а внизу сквозь щели в полу веранды виднеется белая, изборожденная трещинами, стена дома... а трижды двенадцать тридцать шесть! — Смотрите! Приобретает он форму? — спросил Ларган-сахиб. — Но ведь он разбит... разбит... — задыхаясь, проговорил Ким. Ларган-сахиб с полминуты тихо бормотал что-то. Ким отдернул голову. — Декхо (смотрите)! Он такой же разбитый, как и был. — Такой же разбитый, как и был, — повторил Ларган-сахиб, внимательно следя глазами за Кимом, который растирал себе шею. — Но из многих вы первый, видевший все это именно так. — Он отер широкий лоб. — Это тоже было колдовство? — подозрительно спросил Ким. Он перестал ощущать покалывание в венах и чувствовал себя необычайно бодрым. — Нет, это не было колдовство. Это было сделано для того лишь, чтобы узнать, нет ли... в драгоценном камне трещины. Иногда очень хорошие камни разлетаются на куски, если человек, понимающий в этом деле, сожмет их в руке. Вот почему надо очень тщательно их рассмотреть, прежде чем вставлять в оправу. Скажите, вы видели очертание кувшина? — Недолго. Он стал расти из пола, как цветок из земли. — И что вы тогда сделали? Я хочу сказать, как именно вы думали тогда? — О-а! Я знал, что он разбит и, должно быть, об этом думал... Ведь он действительно был разбит! — Хм! А что, кто-нибудь прежде так колдовал с вами? — Если бы это хоть раз случилось со мной, — сказал Ким, — неужели вы думаете, я допустил бы повторение? Я убежал бы. — А теперь вам не страшно, а? — Теперь нет. Ларган-сахиб наблюдал за ним все внимательнее. — Я спрошу Махбуба Али... Не теперь, когда-нибудь потом, — пробормотал он. — Я доволен вами... и недоволен. Вы первый из всех сумели спасти себя. Хотел бы я знать, каким образом... Но вы правы. Вам не следует говорить об этом... даже мне. Он ушел в сумрачную мглу лавки и, мягко потирая руки, сел за стол. Тихое глухое всхлипывание послышалось из-за кипы ковров. Это плакал мальчик-индус, послушно стоявший лицом к стене; худенькие его плечи вздрагивали от обиды. — А! Он ревнует; так ревнует! Пожалуй, он опять попытается отравить мой завтрак и вторично заставит меня стряпать. — К а б х и... кабхи нахин (Никогда... никогда!), — послышался прерывающийся ответ. — А другого мальчика он убьет? — Кабхи... кабхи нахин! — А как вы думаете, что он сделает? — внезапно обратился Ларган к Киму. — О-а! Не знаю. Отпустите его, пожалуй. Почему он хотел отравить вас? — Потому что он любит меня. Вообразите, что вы кого-нибудь любите, а потом явится кто-то другой, и человеку, которого вы любите, он понравится больше, чем вы; как бы вы тогда поступили? Ким задумался. |
