«Но не будем торопиться», – напоминала себе Золотинка.

По целованию Родословца волшебник подписал еще и особую поручную запись, в которой принимал на себя ответственность за сознательное нарушение законов высшего блага. С особой лихостью расчеркнувшись белым лебединым пером, он вернул его почтительно склоненному приказному и что-то такое пошутил. Поседелый на побегушках малый, приказная строка, вежливо осклабился, едва ли, впрочем, понимая самую возможность шутить с поручной записью на руках, а Золотинка просто не разобрала, что Миха Лунь имел в виду – в этот миг он обернулся. Беглый, но резкий, обнаженный взгляд свидетельствовал, что волшебник помнит о Золотинке.

Скоро она убедилась в этом еще раз: пока ученик при всеобщем молчании, захватившем и зал, и шумливые сени за дверями, готовил принадлежности волшебства, Миха Лунь расцепил перепутанные пальцы, встряхнул их в попытке сбросить напряжение и, оказавшись почему-то подле Золотинки, невзначай коснулся плеча.

Неожиданно болезненное прикосновение вздернуло ее, как ожог, но требовательный взгляд Михи заставил прикусить язык.

– Представленные уважаемому собранию угли с душевным благоговением собраны мною на могиле святого Лухно, – объявил Миха, когда ученик вслед за двумя хрустальными стаканами поразительной прозрачности достал мешочек, из которого посыпалась на стол зола. Взоры присутствующих сосредоточились на углях и на стаканах, и тогда Миха, не глядя на Золотинку, пошарил опущенной рукой. Девушка замешкала, потому что не сразу поняла значение жеста; не совсем уверенная в себе, вложила в короткую широкую пятерню свою трепетную ладошку. И Миха, все так же не глядя – он следил за действиями ученика, сжал пойманные пальцы. Асакон, повернутый острием вниз, вонзился, как жало. Золотинка лязгнула зубами, глаза безумно расширились… И не издала ни звука. – Предварительные испытания, – ровным внушительным голосом продолжал волшебник.

В следующее мгновение Золотинка обнаружила, что Миха Лунь находится у стола, в вольной позе опираясь на плечо ученика. Никто вокруг чудесной перемене не удивлен, и по всему выходит, что с Золотинкой не в порядке, не с кем-то другим. Тем более это вероятно, что Золотинка цепко держится за скамейку, чтобы не упасть, потому что скамья выскальзывает и кренится. Голова полна мути, на языке горько и язык доской. Некоторое время уже Миха шевелит ртом, плавно помавая руками – оглаживая пустоту, выделяя из пустоты пустоту, объединяя и закругляя ее в некую цельность. Купава кидает что-то в наполненный водой стакан. Это что-то, несомненно, уголек, вдруг сообразила Золотинка. Дрожащей рукой кидает уголек в свой стакан Кур.

После некоторой заминки, вызванной основательной неразберихой в голове, Золотинка видит, что Купава и Кур сидят, а городской голова Репех встал – его бледно-розовый с широким меховым воротником плащ и толстая золотая цепь маячат позади испытуемых. Репех говорит, а Золотинка его слышит:

– …И все-таки, как нам вас понимать? Прошу досточтимый Миха, растолковать общественности значение действа.

Золотинка ощущает дурноту и слабость, дурную невесомость внутри. Это сделал с ней Миха, когда уколол Асаконом, – словно… словно опустошил, догадывается она, не понимая, однако, как нужно к этому всему относится.

…Уголек Купавы утонул и погрузился на дно, а уголек Кура плавает. Народ на скамьях по обеим сторонам стола повскакивал, но у Золотинки нет силы радоваться, хотя все происходит так, как надо было ожидать. За исключением тошнотворной мути в голове.

– Ничего сверх того, что показывает волшебство. Ничего утверждать не могу. Прошу всех сесть. Всех прошу сесть. Не толпиться. Спокойствие и внимание, – указуя руками, объявляет волшебник. Он властелин.

Купава стоит, бледная и безмолвная, Кур на сидении стула, подавшись вперед, приоткрыв тонкие губы, в страстном напряжении внимает.