Предгорья лежали далеко, и ничего не стоило отодвинуть их мысленным усилием еще дальше – туда, где звезды. Затаившись, она не шевелилась, чтобы проникнуться ощущением невообразимых, недоступных расстояний… Ничего не стоило накрыть ладонью невидимый Колобжег вместе с окружавшими его горами и самовластным движением пальца потушить маяк на Медвежьем Носу – едва различимую по нижнему обрезу небосвода звездочку. Тем же пальцем, не утруждаясь, она доставала другой маяк – на Лисьем Носу – явственный багровый, перебирающий оттенки красного свет.

А рядом, не подозревая о Золотинке, распоряжался светом человек, который назывался почему-то смотритель – вероятно, по недоразумению. Это Золотинка была смотритель, она гасила и зажигала огни легким движением век. Смотритель же был простой истопник, он поддерживал костер на башне, которая сторожила устье реки и пролив в затон.

Смотритель, который был истопник, возился с огнем добросовестно, но без заметного рвения. Ни чудная тишина вечера, ни громыханья подступающей бури – ничто не побуждало смотрителя изменить сонливой повадке. Золотинка подозревала, что там, на верху узкой высокой башни, смотрителя заботит одно – не свалиться. Там, на верху, угнездился домик, что-то немногим побольше конуры. С первыми сумерками низкий вход домика озаряли всполохи неверного, пропадающего света. И еще немного погодя, пятясь, вылезал с огнем смотритель. Огонь он держал в сплетенной из железных прутьев клетке, которая висела на короткой цепи. Смотритель недовольно отмахивался от дыма; преодолевая неохоту и страх, он принимался карабкаться вверх по крутому бревну с набитыми поперечинами. И там, на конце долгого, как шест, наклонно уставленного бревна, ждало последнее испытание: уцепившись рукой за перекладину, нужно было прогнуться, чтобы подвесить пылающую клетку на крюк. Золотинка замирала.

И вот, вздернувшись, упрятанный в клетку огонь раскачивался, а человек осторожно сползал по бревну вниз, к обрезу башни. Красное пламя почти не скрадывало звезды, оно ложилось на темнеющий полог неба, как яркий, но плоский рисунок, дополненный незавершенной багровой чертой, – то была оконечность бревна. Огонь сорил искрами, ронял пылающие ошметки и, разгоревшись жарким мятущимся хвостом, начинал потом задыхаться и припадать. А человек уже карабкался по бревну с дровами в заплечной корзине. Золотинка закрывала глаза, так как и не дождавшись, чтобы у смотрителя кончилось терпение.

Просыпаясь, она видела на внутренних поверхностях чердака брожение светлой зыби; за окнами, переливаясь, отсвечивала подернутая рябью вода. Солнце безжалостно выставляло напоказ старую башню маяка с ее щербатой кладкой и вывороченными по верхней закраине камнями, солнце озаряло жалкую деревянную конуру, где ночью родился огонь. Лишившись покрова тьмы, тонкое бревно несуразно торчало в пустом, раздавшемся вширь небе.

На другом берегу затона отчетливо разносился голос десятника – он размерял усилия многолюдной артели, которая подергивала толстый и долгий, неведомо куда ведущий канат. Протяжные вздохи артели перекрывал торопливый и вздорный визг пилы, слышалось несогласное тюканье топоров.

Золотинка прыгала в воду и, вынырнув далеко от «Рюмок», разгоняла застоявшуюся гладь. Она плыла к берегу, где лежали на боку огромные морские корабли с неестественно заваленными мачтами. Всюду дымились костры, желтели груды брусьев и бревен, а самый берег, обширная плоская отмель, был разделен неровными заборами из толстых плах, которые уходили прямо в воду. Повыше на обнажившихся сваях стояли амбары, а еще выше, там где не доставал прилив, топорщилась чахлая растительность, за которой торчали острые крыши домов.