По правде говоря, Юлий изрядно обрадовался этому обстоятельству, почти случайному, – ночное одиночество становилось невыносимо.

– Чего бы вам колобродить ни свет, ни заря, а, княжич? – пробормотал Обрюта. Непроницаемый мрак сеней не мог скрыть явственно звучавшего в голосе упрека.

– Послушай, Обрюта, голубчик! – прошептал Юлий, усаживаясь на корточки, и нащупал в темноте нечто теплое – руку или плечо. – Что бы ты сделал, если бы узнал, что в Блуднице, напротив, кто-то сидит?

Можно было предположить – с большой долей вероятия, – что Обрюта заморгал, пытаясь разогнать сонную одурь настолько, чтобы уразуметь смысл философического вопроса. Во всяком случае, подал он голос не сразу:

– А вы еще не ложились, княжич?

– Нет, – нетерпеливо возразил Юлий.

– Ну, так я бы на вашем месте лег спать.

– Ах, Обрюта! – воскликнул Юлий с укором. – На моем месте! Я говорю: что бы ты сделал?

– Я бы?

– Ты.

– Я бы и вовсе не просыпался.

– Но они там сидят, в башне, в Блуднице!

– Кто сидит? – злостно тянул Обрюта, не желая окончательно расстаться с мыслью об уютно нагретой постели.

– Злоумышленники! – отрезал Юлий. Как это часто бывает с людьми и более того умудренными, мальчик говорил не то, что думал, или не совсем то, что думал, хотя никакой пользы из своего мелкого бессознательного лукавства извлечь все равно не мог. Наказание же последовало немедленно: Обрюта выразительно фыркнул и тут же в два счета доказал Юлию, что только очень глупые, совсем бестолковые, никчемные, ни на что не годные злоумышленники станут глубокой ночью подавать знаки своим черти где попрятавшимся – на дне пропасти! – товарищам. Потому мост все равно поднят.

В безупречных по видимости рассуждениях Обрюты имелся существенный изъян: свет как бы там ни было горел, щели в ставнях светились, пусть и не слишком ярко и этот, наглядный довод не нуждался в нарочных доказательствах.

– Что ж, – послушно, вслед за мальчиком понижая голос, сказал Обрюта, когда постоял у раскрытого окна достаточно долго, чтобы продрогнуть. – Позвать караул что ли? Только думаю: пустое это.

Однако в чем нельзя было упрекнуть Обрюту, так это в трусости. Самая любовь его ко сну проистекала, вероятно, из необыкновенного, ничем невозмутимого хладнокровия. Добросовестно оглядываясь вокруг себя в поисках повода для волнений, Обрюта не находил таковых и потому – если обстоятельства того требовали – спал. А ночь, безусловно, самое требовательное и несомненное из обстоятельств. Когда же обстоятельства требовали иного, он действовал. И тут к чести Обрюты можно заметить, что он безропотно признавал Юлия за обстоятельство, за одно из возможных, не последних по важности обстоятельств.

Без лишних споров он согласился с предложением мальчика не тревожить караул, высек огонь и стал собираться. Прежде всего, разыскал шляпу – плоскую и широкую, с обвислыми мятыми полями, препоясался мечом, примечательной особенностью которого являлась большая, в три или четыре перехвата рукоять при довольно-таки коротком, хотя и тяжелом лезвии. Меч удивительно подходил своему коренастому, плотному хозяину, малому основательному и хваткому.

– Щит брать? – спросил Обрюта, утирая ладонью щекастое, гладкое лицо.

– Не надо, я думаю, – не очень уверенно отвечал Юлий. Найдется ли, в самом деле, такой щит, чтобы отгородиться от обольстительных голосов воркующей в башне нечисти?

– Я тоже думаю, что не надо, – легко согласился Обрюта, имея в виду при этом свои собственные соображения, которые, однако, держал при себе, так же, как княжич держал при себе свои.