Однако ему трудно было подойти к существу страшной беды; раздражаясь, он словно бы избавлял себя от необходимости расспрашивать. Дворяне со строгими, каменными лицами держали Юлия на руках.

– Громол там спрятал девушку. Только это… И упыри. Они Громола не тронули. А девушка зацеловала его до смерти и потом выпрыгнула в окно. Вы ее там найдете – в пропасти.

– Несчастный повредился в уме! – с каким-то радостным озлоблением вскричал отец, оборачиваясь на бояр. – Девушка? Зацеловала? Ты тоже там целовался с девками?

– Да…

– Но остался жив! – жестко перебил отец. – Ты остался жив, ты – слюнтяй! А Громол… мое солнце… – Закрывши лицо, отец судорожно разрыдался.

По знаку боярина Юлия понесли.

Когда он оправился, то обнаружил, что находится под стражей в одном из покоев Большого дворца.

По стечению обстоятельств это оказалась библиотека, высокая, двойной высоты комната, заставленная книгами до потолка, толстенные тома в кожаных переплетах занимали все стены сплошняком, включая и промежуток между окнами. Эта неудобная во всех отношениях комната оказалась, по видимости, единственным помещением в людно заселенном дворце, какое можно было без ущерба для дворцового обихода назначить местом заключения. И выбор этот, разумеется, ни в коем случае нельзя было считать уступкой пристрастиям и обыкновениям малолетнего узника. Прежде всего, нужно принять во внимание, что большая часть книг была Юлию за отсутствием лестницы недоступна. Те же, которые можно было достать, взобравшись на стулья, состояли, как обнаружилось, из рукописных и печатных сочинений на неизвестных Юлию языках. При всей своей начитанности, Юлий правильного образования не получил и до двенадцати лет сумел сохранить в неприкосновенности исконное, природное невежество в обширнейших областях знания. Все языки, кроме родного, слованского, представлялись ему тарабарской грамотой, нечто вроде безвредной придури обитателей варварских окраин.

В комнате имелись две двери, одна из них стояла запертая и вела в другую, говорящую часть библиотеки, знакомую Юлию гораздо лучше. За второй дверью переминались часто меняющиеся часовые, которые наотрез отказались предоставить Юлию какие-либо объяснения на предмет тарабарской словесности. А больше-то и поговорить было не с кем.

Юлий ведь не сразу, не в первый же час своего затянувшегося одиночества обратился к тайнам письменной тарабарщины. Много томительных, заполненных горем дней должно было миновать, чтобы он снова почувствовал влечение к ученым занятиям.

Сначала Юлия держали в другой комнате, то была чья-то только что оставленная хозяином спальня. Там возле неубранной, пахнущей человеческим теплом постели Юлия допрашивали государевы следователи – расчесавший бороду боярин, чье имя оказалось Деменша, окольничий Селдевнос и дьяк Пятин. Деменша зачитал составленные, несомненно, отцом вопросные статьи, Юлий, путаясь в подробностях, отвечал. Деменша уходил и возвращался с новыми написанными беглым писарским почерком статьями. Дьяк добросовестно заносил на бумагу все те смеху подобные сказки, которые Юлий считал необходимым сообщить в ответ на государевы вопросы. Что касается окольничего Селдевноса, то два с половиной часа подряд он промолчал, жалостливо вздыхая. Потом Юлия оставили одного и он стал ждать, когда его отравят или удушат.

Страх этот, может быть, и не имел под собой достаточных оснований, но мешал спать. Тогда как днем одолевала Юлия необыкновенная сонливость, сопровождаемая тошнотворной слабостью и головокружениями.

Нужно ли было относить это на счет особенной душевной бесчувственности Юлия, в которой письменно уличал его отец, или каких других обстоятельств, только смерть Громола прошла для него, как во сне. Целые часы и дни проводил он в тупом бездействии, не находя в себе сил переживать несчастье заново.