Она обернулась к историку и заговорила, пытаясь сохранять спокойствие:

— Господин Зерицкий. У вас есть еще рисунки?

— Да, в подвале.

— Я могу посмотреть их все?

— Все? Их, наверное, сотни. Никто их все не видел.

— Ничего. Время у меня есть.

— Иду за папками.

20:15

Быть в «Туннеле» самому и видеть его через мониторы — не одно и то же, и Босх это сразу ощутил. Он уловил запах краски, почувствовал странное тепло, все его чувства твердили, что его окружает другая вселенная. Ощущение было такое, будто смотришь ночью на озеро, а потом вдруг ныряешь с головой в темные волны и плывешь под водой. Тишина стояла такая, что дух захватывало. Но тут были звуки, эхо шагов и покашливания, тихие реплики. И низкие гармоничные аккорды величественной музыки, доносившиеся из завес в вышине. Босх знал, что это «Похороны королевы Марии» Перселла с замогильным ритмом литавр.

Посреди этой сцены барочных сумерек он различил первую картину. Беспорядочная толпа «Ночного дозора» занимала весьма обширное пространство на изгибе подковы и блестела под светом софитов светотени. Двадцать окрашенных неподвижных человеческих существ. Какое значение могла иметь эта абсурдная армия? Как любой голландец, Босх прекрасно знал выставленный в «Рийксмузеуме» оригинал: это был типичный портрет военной роты, в данном случае — роты капитана Франса Банинга Кокка, но гениальность Рембрандта состояла в том, что он написал их в движении, словно сфотографировал, когда они патрулировали улицу. Ван Тисх, напротив, превратил их в камень. И у фигур была масса гротескных деталей. Капитан, к примеру, был женщиной, и красная форменная перевязь была нарисована у нее на животе. Его помощник — желтое чудовище с гофрированным воротником и широкополой шляпой. Золотистая девушка, у которой свисала с пояса курица, была полностью обнажена. У солдат все еще были копья и мушкеты, но лица их были окровавлены. Разодранное в клочья знамя стегало тем ноту картины. Фон составляли несоразмерные, как изобретения Пиранези, приспособления. Одетая в кожу женщина плакала. У ног помощника капитана пресмыкалась фигура на карачках в капюшоне палача.

По сравнению с этим скромный одинокий «Титус», стоявший на небольшом подиуме на расстоянии всего нескольких метров, казался неинтересным: просто ребенок — в оригинале, сын Рембрандта, — одетый в шкуры и наряженный в берет. Но игра света и красок ежеминутно придавала ему новый вид. Оптический эффект был как от сверкающих переливов граней бриллианта. Сощурившись, Босх, как ему показалось, разглядел поочередно голову неведомого зверя, сияющее лицо ангела, фарфоровую куклу и карикатуру с чертами ван Тисха.

— Этот человек — законченный псих, — на чистом голландском проговорил один из посетителей, продвигавшихся в темноте. — Но меня он зачаровывает.

Босх не знал, согласиться ли с этим анонимным признанием. Он пошел дальше, не останавливаясь перед «Пиром Валтасара» — банкетом из человеческих существ. Вдалеке, в озере бурого свечения, стояло то, что интересовало его больше всего.

Подойдя к ней, он попытался сглотнуть слюну и обнаружил, что во рту пересохло.

Даниэль стояла неподвижно, немая и прекрасная среди охристых тонов. «Девочка в окне» и вправду была чудесной картиной, и Босх не мог не почувствовать прилив гордости. Она стояла, облокотившись на коричневый подоконник, и смотрела в пустоту глазами, похожими на драгоценные камни, насаженными на лицо цвета алебастра. Эта насыщенная густота белой краски почудилась Босху непристойной. Он не мог понять, почему ван Тисх захотел закутать хорошенькое личико Даниэль в снежный саван. Но больше всего его поразило сознание, что это все-таки она.