— Наша фирма основана на красоте, — говорил Бенуа, — но красота без власти — ничто. Представь, что умерли все рабы и фараону приходится самому таскать каменные глыбы…

— Он бы сломался, — добродушно заметил Босх.

— Искусство — это и есть власть, — отрезал Бенуа. — В стене крепости пробита брешь, Эйприл, и ты отвечаешь за то, чтоб ее закрыть.

Он наконец вспомнил о чашке и быстрым движением поставил ее на «Столик», который ловко поднялся.

В эту минуту цвет комнаты скользнул по спектру к более глубокому пурпуру, как при появлении грозового облака.

— Я хочу знать, что с Аннек, — послышалось на английском языке с гарлемским акцентом.

Все обернулись к экранам. Даже не глядя, они знали, что это Салли. Девушка опиралась на один из «козлов» в спортзале для картин, и камера снимала ее до середины бедер. На ней были футболка и шорты. В паху шорты западали. Она смыла краску растворителями, но, несмотря на это, ее эбеново-черная кожа поблескивала темным пурпуром. Желтая этикетка, свисавшая с шеи, была исключением.

— Я не верю в рассказы о гриппе… Единственная причина, по которой снимают картины в этой дурацкой коллекции, — это ломка, и если папаша Вилли меня слышит, пусть скажет, что это не так…

Вилли де Баас отключил микрофоны и поспешно заговорил с Бенуа:

— Поль, мы сказали картинам, что у Аннек грипп.

— Черт побери, — пробормотал Бенуа.

Салли, не переставая, улыбалась. Более того, она выглядела счастливой. Босх подумал, что скорее всего она накачалась наркотиками.

— Посмотри на мою кожу, папаша Вилли: посмотри на мои руки и сюда, на живот… Если ты выключишь свет, меня все равно будет видно. Моя кожа — передержанная клубника. Смотрю на нее, и хочется есть сливы. В таком виде я с прошлого года, и меня не снимали ни одного разочка. Или ломаешься, или выставляешься, какой тут грипп. Но ни Аннек, ни я не можем сломаться, правда же?… Наши позы с прямой спиной удобнее, чем у большинства других. Вам повезло, так все говорят. «Ну и повезло!» — завидуют… А я скажу: как посмотреть… Это правда, другие картины после рабочего дня уносят на носилках… Нам же, напротив, завидуют, потому что мы можем ходить без боли в спине, и нам не нужны имплантаты препаратов для гибкости, с которыми можно попасть в правую голень правой же ногой, так ведь, папаша Вилли?… Но это отделяет нас от остальных, поскольку мы не относимся к официальной группе сломанных… Так что не обманывайте меня. Что там с Аннек? Почему ее сняли?

— Черт побери, — снова сказал Бенуа.

— Она может устроить скандал, — сказал де Баас, поворачиваясь к Бенуа.

— Она устроит скандал, — уточнил один из помощников.

— Что происходит, папаша Вилли?… Почему ты молчишь?…

Бенуа возмущенно выругался и встал.

— Дай мне, Вилли. Зачем ты сказал ей эту глупость про грипп?

— А что им было говорить?

— Папаша Вилли? Ты тут?…

Бенуа быстрыми шажками подошел к де Баасу.

— Это картина стоит тридцать миллионов долларов, Вилли. Тридцать лимонов и ежемесячное содержание, о котором я лучше помолчу… — Он взял микрофон, протянутый де Баасом. — И заменить ее нельзя: владелец хочет ее. Тут нужно действовать осторожно…

Голос Бенуа внезапно стал необычайно сладким:

— Салли? Это Поль Бенуа.

— Ух ты! — Салли вытащила указательные пальцы из карманов и поставила руки на пояс.