Я притянул к себе Ольгу Андреевну, взял ее за плечи, подвел к проему и вытянул руку вперед, показывая на источник света. Учительница не сразу заметила его, настолько он был слаб.

– Надеюсь, ты понимаешь, – шепнул я дрожащим от волнения голосом, – что институт давно обесточен и это явно не электрический свет…

Она хотела мне что-то ответить, как вдруг я отчетливо услышал шаги. Я успел зажать Ольге Андреевне рот ладонью, и она не проронила ни звука. Прижав ее к себе, я застыл. Шаги были осторожные, крадущиеся. Я не мог понять, откуда они идут. Ладонь учительницы, которую я крепко сжимал в своей руке, стала влажной и холодной. Лишь бы она не потеряла сознание, потому что тогда мне придется держать ее на руках! А мои руки должны быть свободны, чтобы в случае необходимости вцепиться в горло человеку, который бродит где-то рядом, повалить его на пол, а затем осветить его лицо.

Шаги на мгновение затихли, затем раздался гулкий звук, словно по барабану ударили кулаком, и снова шаги. Не знаю, кто это, но готов биться об заклад, что это существо передвигалось на двух ногах, а не на четырех. Значит, версию о крысе-мутанте можно сразу отбросить.

Ольга Андреевна слабела в моих объятиях. Представляю, какое интересное у нее сейчас было выражение лица! Такое же, наверное, бывает у селедки, когда она скользит по пищеводу акулы в сторону желудка. Впрочем, и я тоже сейчас мало напоминал того Вацуру, которого привык видеть в зеркале во время бритья. Полагаю, рот мой был приоткрыт, глаза округлились, как у испуганного суслика, уши стали огромными, дрожащими от напряженной работы, и нос двигался в такт дыханию – туда-сюда, туда-сюда…

Ого, да тут не только шаги, тут еще и свет! В безликом мраке медленно проступал пустой дверной проем, и он быстро заполнялся подвижным желтоватым светом; и уже бесформенные длинные тени поползли по потолку над нашими головами; и можно было рассмотреть во всех деталях лестничную площадку; и осветилось лицо учительницы, искаженное страхом. Кто-то с фонариком приближался к лестничной площадке, на которой мы стояли всего несколько минут назад. Кто-то… Конечно же, это Белоносов! На ловца и зверь и бежит! Какая удача!

Бессмысленно было дергаться, убегать под прикрытие емкостей и пытаться спрятаться. Любое наше движение вызвало бы звук, который нельзя будет не услышать в полной тишине. Я уже настроился на то, что луч света сейчас упадет на нас. Лишь бы у Белоносова не разорвалось сердце от неожиданности! Эмоциональный удар, какой он испытает, увидев нас, будет ужасен…

Я услышал, как хрустнула щебенка. Затем снова этот странный барабанный звук. Вот по перилам пробежало световое пятно, скользнуло вниз, на ступени. Свет ушел вниз, опережая того, кто нес фонарик, и дверной проем стал меркнуть и растворяться в темноте. Я успел увидеть лишь неясный контур человека в темной куртке, который нес что-то вроде канистры.

Ольга Андреевна так сильно сдавила мою руку, что ее крепкие ногти вонзились в мою ладонь подобно капкану. Находились бы мы в другом месте, я бы обязательно взвыл. Человек стал спускаться по лестнице. На фоне едва освещенной стены на мгновение появился силуэт его головы в профиль. Дерзко вздернутый нос, пухлые губы, волна волос, опускающихся на воротник куртки… Мать честная! Да это же Рябцев!

Я в изумлении посмотрел на учительницу, но комната, где мы стояли, уже опять погрузилась во мрак. Ничего не понимаю! Что делает лучший ученик школы в заброшенном институте, да еще в такое время? Наверняка он только что встречался с Белоносовым! Надо немедленно допросить ревнивца по полной программе! Немедленно и напористо, не давая ему прийти в себя и начать контролировать свои ответы! Неожиданность, страх и шок заставят Рябцева выдать правду с той же легкостью, с какой принуждают малыша напрудить в штанишки.

Я рванул было вперед, но Ольга Андреевна буквально повисла у меня на шее.