|
– Разгадай мне свои загадки. – Ты не понимаешь, о чем я? – Она вскинула голову, и я увидел ее белую плавно выгнутую шею. – Да ни о чем, а если хочешь – о самом главном, понимай как знаешь. Неужто ты так простодушен, Гармахис, мой брат и господин мой? – продолжала она тихо и язвительно. – Тогда я объясню: тебе грозит великая опасность. Клеопатра опутала тебя своими роковыми сетями, и ты уже почти любишь ее, Гармахис, – любишь ту, которую должен убить завтра! Да, стой и смотри как зачарованный на венок, что ты держишь в руках, венок, который ты не смог выбросить вслед за моим шарфом, – еще бы, ведь он был на голове Клеопатры! С благоуханием роз смешался аромат ее волос – волос любовницы Цезаря и множества других мужчин! Скажи мне, мой Гармахис, далеко ли ты продвинулся со своими любезностями, когда был с нею на площадке? Ведь из той ниши, где я пряталась, мне было ничего не видно и не слышно. Прелестное место для влюбленных, правда? И время самое подходящее, согласись. Не сомневаюсь: сегодня над всеми звездами царит Венера. Она проговорила все это спокойно, мягко и даже ласково, хоть речь ее была жестока, и в то же время так ядовито, что каждое слово жгло мне сердце, я вспыхнул от гнева и даже не мог дать ей сразу отповедь. – Да, ты ничего не упустишь, – продолжала она жалить меня, видя мою растерянность, – сегодня целуешь уста, которые завтра от твоего кинжала смолкнут навеки! Все точно рассчитываешь и пользуешься удобным случаем – удивительно достойное и благородное поведение. И тут я наконец обрел дар речи. – Да как ты смеешь так клеветать на меня, ничтожная? – вскричал я. – Ты что, забыла, кто ты и кто я? Как ты посмела осыпать меня своими глупыми насмешками? – Я помню, кем тебе надлежит быть, – тотчас же парировала она. – Кто ты сейчас, я не знаю. Это ведомо только тебе – тебе и Клеопатре. – О чем ты говоришь? Разве я виноват, что царица… – Царица? Вот как, у нашего фараона есть царица? – Если Клеопатра пожелала прийти сюда ночью и поговорить со мной… – О звездах, Гармахис, о звездах и о розах, больше ее ничего не интересует! Что я ей на это ответил – не помню, ибо хоть я и был в смятении чувств, злой язык девушки и нежно вкрадчивый голос привели меня в бешенство. Знаю только одно: я говорил с ней так сурово, что она испугалась, как испугалась в тот вечер, когда дядя Сепа поносил ее за греческое платье. И так же, как в тот вечер, залилась слезами, только сейчас она не плакала, а бурно рыдала. Наконец я умолк, мне было стыдно, гнев не прошел, душу саднила обида. Ибо она хоть и рыдала, но время от времени отпускала шпильки – на редкость острые и ядовитые. – Как можешь ты так со мной говорить! Это жестоко, это недостойно мужчины! Но я забыла: ведь ты же не мужчина, ты всего лишь жрец! Быть может, ты мужчина только с Клеопатрой! – По какому праву ты оскорбляешь меня? Какой смысл скрывается в твоих словах? – По какому праву? – спросила она, глядя на меня своими темными глазами, из которых по нежным щекам лились слезы, словно капли утренней росы из сердцевины лилии. – По какому праву? О, Гармахис, неужели ты совсем слеп? Неужели в самом деле не знаешь, по какому праву я так говорю с тобой? Что ж, тогда придется мне открыть тебе. В Александрии такое признание не считается преступлением. Так вот, это право – великое святое право женщины, право безграничной любви, которой я люблю тебя, Гармахис, и которой ты, судя по всему, совсем не замечаешь, – право моего счастья и моего позора. Ах, не гневайся на меня, Гармахис, не отворачивайся от меня, не считай легкомысленной женщиной, потому что с уст моих наконец то сорвались слова признания, – я вовсе не легкомысленная. Я такова, какой ты пожелаешь меня сделать. Я – воск в руках скульптора, и что ты из него вылепишь, то и будет. |
