Единственное, что омрачало триумф, так это судьба Мисани. Если бы она только поверила ему, как и полагается хорошей дочери. У Авана не было намерения убивать наследницу, поскольку тогда большая часть союзников отвернулась бы от него. Колай подменил зараженную ночную рубашку еще до того, как Мисани отправилась во дворец. Он не стал рисковать своей дочерью и репутацией семьи ради Сонмаги. Колай собирался сказать Амаха, что болезнь не подействовала на Люцию. В конце концов, кто знает, насколько порченые восприимчивы к болезням? Но Мисани подвела, не выполнив отцовской просьбы… и потеряла его доверие. Мертва она или жива, Аван не слишком заботился об этом. Дочь доказала, что не может беспрекословно выполнять его приказы. И Мисани больше не интересовала отца. У него теперь были огромные планы.

Присутствие кружащей над полем смерти возбуждало вельможу, и его худое лицо расплылось в улыбке.

Как же он любил эти игры…

В свете трех лун толпы мужчин патрулировали улицы города с факелами в руках и самодельным оружием. Все сестры вышли в эту ночь на небо: огромная Ария, яркая Иридима, зеленая Нерин. Пока луны находились в разных точках, но в скором времени их орбиты должны были сойтись в опасной близости. Приближался лунный шторм.

Никто не спал этой ночью.

Ворота в Аксеками были закрыты. С одной стороны, чтобы не впустить захватчиков, а с другой, чтобы прекратить беспорядочные передвижения жителей. Многие горожане забирались на стены помогать императорской страже. Желание защитить свой город от захватчиков пересилило ненависть к императрице и наследнице. Сине-белые латы императорской стражи смешались с одеждой простых людей, которые пришли со своим оружием дать отпор армии врага. Недели волнения и насилия на улицах разогрели кровь жителей Аксеками. И в то время, когда половина горожан объединилась против захватчика, рвавшегося в город, другая половина бунтовала и мародерствовала, требуя впустить осаждавших в столицу и передать трон семье Керестин.

Стража в восточных воротах не пропускала пытающихся попасть в город людей ни днем, ни после наступления сумерек. Торговцам, везущим товары, горожанам, стремившимся попасть домой, – всем отказывали в проезде за городские стены. Путники разбивали палатки прямо у дороги, ожидая, когда откроют ворота. Проезд разрешали только вельможам, имеющим пропуск, подписанный императрицей.

Когда к воротам подъехала простая закрытая телега, запряженная парой быков, в которой сидели невзрачный, худой молодой человек и его стройная, очень высокая жена, командир стражников уже открыл рот, чтобы приказать им свернуть с дороги, как и многим другим путникам. Но когда он заговорил, то произнес совсем не те слова, которые собирался. Офицер потом так и не понял, почему приказал охране открыть ворота и пропустить людей без пропуска. И почему, оправившись от наваждения, не распорядился разыскать телегу. Но единственное, что командир стражников ясно помнил, были зеленые глаза молодой женщины, которые внезапно потемнели и налились кровью.

Отъехав подальше от городских ворот, путники остановились в коротком переулке, заканчивающемся тупиком. Бледно-зеленые от лунного света дома, возвышающиеся с двух сторон, пустовали. Молодой человек стянул с телеги брезент и отбросил его в сторону, чтобы выпустить людей, скрывающихся на дне повозки.