– Какие узкие перчатки вы носите!

– Вы ошибаетесь, Анни, просто я надеваю эту пару впервые. Перчаточница мне всегда говорит: «Сударь, у вас руки мягче воска…»

На этот раз его кокетство не вызывает у меня даже улыбки. Бедняга так гордится своими маленькими руками и ногами, что готов пойти на любые пытки, но ни под каким видом не согласится надеть ботинки или перчатки даже на четверть номера больше.

В оранжерею, превращённую в гардероб, устремляется такой поток светлых манто, что я даже начинаю надеяться, что мы отсюда никогда не выберемся… Леон медленно, но неуклонно локтями прокладывает мне дорогу. Очевидно, я в конце концов и окажусь в зале, но что останется от моего платья… Где бы мне отыскать хоть какой-нибудь уголок зеркальца, я уверена, что лента, стягивающая мои волосы на затылке, развязывается… Между двумя пышными и богато разодетыми дамами я вижу кусочек своего отражения: худенькая, смуглая, похожая на креолку, да, это Анни с её кроткими и покорными, неправдоподобно покорными голубыми глазами, глазами цвета пламени газового ночника.

– Очень, очень недурно. Вы прекрасно смотритесь, побитое дитя!

Теперь я вижу в зеркале возле своего отражения гибкую фигуру Клодины, на ней жёлтое, вспыхивающее, словно пламя, с узким глубоким вырезом платье…

Я оборачиваюсь и довольно глупо спрашиваю у неё:

– Я потеряла Леона… Вы не видели его? Жёлтая дьяволица весело смеётся:

– Честное слово, он не сидит у меня в кармане. Он вам и впрямь очень нужен?

– Кто?

– Господин Леон.

– Дело в том… Марта сегодня участвует в спектакле, и со мной только он.

– А он, быть может, скончался, – загробным голосом говорит Клодина. – Я буду оберегать вас не хуже, чем он. Мы усядемся с вами и станем любоваться жирными плечами декольтированных старух и побьём их, если только они вздумают разговаривать, когда будет играть музыка, а потом я съем всю клубнику в буфете!

Соблазнительная программа или, вернее, не допускающий возражения тон, которым она её предложила, вынуждают меня согласиться. Опустив голову, я робко вхожу в просторную мастерскую, где принимает гостей и пишет свои картины госпожа Лалькад. Мастерская завалена цветами…

– Сегодня приглашены все её модели.

…Бог мой, сколько прелестных женских головок, и стоит появиться новой заслуживающей внимание посетительнице, как все они поворачиваются в её сторону, словно поле цветущего мака склоняется под порывами ветра…

– Мы ни за что не найдём себе места, Клодина!

– Как бы не так!

Весёлая бесцеремонность Клодины не знает преград. Сперва она отвоёвывает полстула, потом ёрзает на нём до тех пор, пока весь стул не оказывается в её распоряжении, и я кое-как устраиваюсь рядом с ней.

– Ну что я вам говорила? Взгляните, как красиво расписан гирляндами занавес! Как хорошо, что сейчас он опущен! А вот и Валентина Шесне в красном, и глаза у неё под цвет платья, красные, как у кролика… А правда, что Марта играет сегодня? А вот, взгляните, Анни, и сама госпожа Лалькад, она здоровается с нами через головы пятидесяти трёх дам. Добрый вечер, сударыня! Добрый вечер! Да, да, мы здесь очень хорошо устроились. Наши зады висят на три четверти, и это уже неплохо!

– Вас могут услышать, Клодина!

– Ну и пусть себе слушают, – отвечает сия опасная особа. – Я не говорю ничего дурного, да и сердце у меня чистое, и умываюсь я каждый день… Вот так. Добрый вечер, жирная пиявка Можи! Он явился взглянуть на Марту, декольтированную до глубины души, и, возможно, заодно послушать музыку… Ба! Как хороша сегодня Роз-Шу! Держу пари, что в трёх шагах вы не сможете различить, где кончается у неё шея и начинается розовое платье.