– У вас какое-то странное выражение лица, Клодина! Личико встревоженное, заострённое, впрочем, совершенно очаровательное. И глаза ваши, кажется, стали больше, чем в прошлую нашу встречу. Вас что-то мучит?

– Нет, да, всякие неприятности, вам они будут непонятны… И ещё одно, это уже будет вам понятно: я встречалась с Люс.

– О! – восклицает он, чисто ребяческим жестом соединив ладони, – и где же, где же она?

– В Париже, и уже давно.

– От этого-то у вас такого утомлённый вид, Клодина! О, Клодина, что я должен сделать, чтобы вы рассказали мне всё?

– Да ничего. История короткая. Я встретила её случайно. Да, случайно. Она привела меня к себе: всюду ковры, дорогая мебель, платья стоимостью в тридцать луидоров… Вот так-то, дружок! – говорю я смеясь, потому что он, как удивлённый ребёнок, приоткрыл рот. – Ну а потом… она по-прежнему такая же нежная, ласковая Люс, слишком ласковая, обвивает руками мою шею, меня овевает её аромат, слишком доверчивая Люс, она мне обо всём рассказала… друг мой Марсель, она живёт в Париже с неким пожилым господином, она его любовница.

– Фу! – восклицает он с искренним возмущением. – Какую, должно быть, боль это вам причинило!

– Не такую, как я предполагала. Но всё же, однако…

– Бедная моя Клодиночка! – повторяет он, бросив перчатки на мою постель. – Я так вас понимаю…

Исполненный нежных братских чувств, он обнимает меня за плечи, а другой, свободной рукой прижимает мою голову к своей груди. Выглядим мы трогательно или смешно? Эта мысль пришла мне гораздо позднее. Он так же, как Люс, обвивает рукой мою шею. От него исходит такой же приятный аромат, как от неё, но более тонкий, изысканный, и я близко вижу белокурые ресницы, затеняющие его глаза… Неужели сейчас нервное напряжение всей этой недели разрешится у меня рыданиями? Нет, он станет утирать мои слёзы, промочившие его великолепного покроя пиджак, с боязливой тревогой. Стоп, Клодина! Прикуси как следует язычок, это лучшее средство сдержать подступающие слёзы…

– Милый мой Марсель, вы такой ласковый. Я вас увидела, и мне сразу полегчало.

– Молчите, я так хорошо вас понимаю! Боже мой! Если бы Шарли поступил со мной так…

Эта эгоистичная тревога заставляет порозоветь его щёки, он вытирает платком виски. Его слова кажутся мне такими смешными, что я начинаю хохотать.

– Да, у вас нервы на пределе. Хотите, выйдем прогуляться? Прошёл дождь, жара несколько спала.

– О да, выйдем, я немного успокоюсь.

– Но скажите мне ещё… Она была настойчивой… умоляющей?

Он совершенно не понимает, что, будь это истинное горе, его напористость была бы слишком жестокой, чего же он добивается? Какого-то острого ощущения.

– Да, настойчивой. Я убежала, чтобы не видеть её, не видеть расстёгнутую на белоснежной груди блузку, не видеть, как она вся в слезах кричит, перегнувшись через перила лестницы, чтобы я вернулась…

Мой «племянник» бледнеет, дыхание его становится учащённым. Видимо, ранняя жара в Париже плохо действует на нервы.

Я на минуту оставляю его одного и возвращаюсь уже в своей любимой шляпке-канотье. Прижавшись лбом к стеклу, Марсель невидящим взглядом смотрит во двор.

– Куда мы пойдём?

– Куда хотите, Клодина, куда-нибудь… Выпьем холодного чая с лимоном, это нас немного подбодрит. Так значит… Вы её больше не увидите?

– Никогда, – твёрдо говорю я.

В ответ раздаётся глубокий вздох моего приятеля.