Невкусный обед за хозяйским столом.

Письменный экзамен завтра, и мадемуазель Сержан велит нам разойтись по комнатам и в последний раз повторить всё то, что недоучили. Стоило ради этого сюда приезжать! Лучше бы я сходила в гости к папиным друзьям – они приятные люди и отличные музыканты… Директриса добавляет:

– Будете хорошо себя вести, вечером после ужина пойдём делать розы с госпожой Шербе и её девушками.

Радостный шёпот. Все мои подружки в восторге. Только не я! Мне вовсе не улыбается делать во дворе гостиницы бумажные розы вместе с тучной дебелой хозяйкой. Вероятно, недовольство отражается у меня на лице, потому что директриса, мгновенно вспыхнув, говорит:

– Разумеется, я никого не принуждаю. Если мадемуазель Клодина считает, что ей ни к чему идти с нами…

– Да, я так считаю, мадемуазель, я лучше останусь у себя в комнате, от меня, боюсь, будет мало прока.

– Оставайтесь, обойдёмся без вас. Но тогда мне придётся забрать с собой ключ от вашего номера – я за вас отвечаю.

Об этом я не подумала и теперь не знаю, что сказать. Мы поднимаемся наверх, весь день до вечера зеваем над книжками и нервничаем в ожидании завтрашнего дня. Лучше бы погуляли, ведь всё равно без толку проводим время…

Мало того, вечером мне сидеть под замком. Терпеть не могу быть взаперти. Как только меня запирают, я теряю голову. (Когда я была совсем маленькой, меня не могли поместить в пансион – я сразу свирепела, когда мне запрещали выходить на улицу. А ведь пробовали дважды. Мне тогда было девять лет. Оба раза в первый же вечер я подскакивала к окну, как глупая птица, и кричала, кусалась, царапалась, а потом, задыхаясь, падала! Приходилось им меня выпускать. Прижиться я смогла лишь в нашей немыслимой школе, потому что там по крайней мере я не чувствовала себя «пленницей» и спала дома, в своей кровати.)

Виду я, естественно, не подаю, но я вне себя от раздражения и унижения. Вымаливать прощение я не стану – слишком много чести будет этой рыжей злодейке! Если бы она хоть оставила ключ внутри! Но и этого я не попрошу, не хочу! Только бы ночь побыстрее кончилась…

До обеда мадемуазель Сержан выводит нас на прогулку к реке. Малышка Люс сочувствует мне и пытается утешить:

– Знаешь, если ты её попросишь, она позволит тебе спуститься, только попроси как следует.

– Отстань! Лучше я буду восемь месяцев, восемь дней, восемь часов и восемь минут сидеть запертой на три оборота!

– Зря ты так! А то поделали бы розы, спели…

– Ах, эти невинные радости! А я вот возьму и окачу вас водой!

– Да брось! Взяла и испортила нам день! Без тебя мне будет грустно.

– Ну вот, раскисла! А я буду спать, набираться сил для завтрашнего «великого события».

Ещё одна трапеза за общим столом, теперь в компании с коммивояжёрами и торговцами лошадьми. Страстно мечтая быть замеченной, дылда Анаис вовсю размахивает руками и в результате опрокидывает на белую скатерть свой стакан с водой, подкрашенной вином.

В девять мы поднимаемся к себе. Мои подружки захватывают косынки на случай, если похолодает, а я… я остаюсь у себя в комнате. О, я вполне владею собой, но слушаю с тяжёлым сердцем, как мадемуазель Сержан поворачивает в замке ключ и уносит его с собой… Теперь я совсем одна… Слышно, как девчонки выходят во двор; можно было бы поглядеть в окно, но ни за что на свете я не покажу, что сожалею о случившемся и проявляю любопытство. Что ж, остаётся только лечь спать.

Я снимаю пояс и вдруг замираю перед комодом, загораживающим дверь в смежную комнату (засов с моей стороны), – ведь через эту дверь можно выйти в коридор.