— Я бы предпочел, чтобы вы не ссылались на мою мать.

— А я бы предпочел места в ложу на игру «Пистонс», а потом — партейку в покер «Texas Reach-around», да только ни того, ни другого мне не видать.

Клаус помедлил, решив было поинтересоваться, что это за «Reach-arounds», покачал головой и передумал.

— Жуткий он какой-то, — сказал Тим. — Физиология, на первый взгляд, такая знакомая, почти как у человеческого в первый триместр, если только вынести за скобки большой размер.

Тим был прав. Этот в самом деле немного напоминал человеческий эмбрион. Клаус отрезал сердце. Оно уже неплохо развилось и выглядело очень человеческим. Настолько, что, положи два рядом — различить было бы невозможно. Пересадка в человека на практике должна оказаться чрезвычайно простой.

Конечности предка уже формировались в их окончательную форму. Что-то настораживающее виделось Клаусу в крохотных, похожих на иголочки когтях на концах каждого пальчика. Когти, как у кошки, а не копыта, как у коровы. Это Цзянь так закодировала? Возможно, это оказалось результатом придуманного ею широкого обмена кожного покрова. Поскольку органы получились правильными, ноги особого значения не имели.

Величина головы и черепной коробки также вызвала удивление Клауса. Безусловно, Цзянь использовала массу генетической информации от высших млекопитающих. Но сейчас еще слишком рано говорить, сохранятся ли настоящие пропорции тела от рождения до взросления.

— Эй, старичок, — оторвал от размышлений голос Тима. — Хочешь, скажу кое-что по-настоящему жуткое?

Клаус вздохнул:

— Говорите, доктор Фили.

— Я тут кое-что подсчитал. И по моим прикидкам, у наших эмбрионов конверсия корма — пятьдесят процентов.

Клаус замер и посмотрел на молодого человека:

— Пятьдесят процентов?

Тим кивнул.

— Учитывая количество пищи, слопанной мамашами, минус их предельно допустимую интенсивность обмена веществ и вынося за скобки плодный вес.

Клаус будто взглянул на препарируемое существо в ином свете. Пятьдесят процентов всего потребляемого предком преобразовывалось в мускулы, кости либо другие ткани. Много больше, чем у любого другого млекопитающего.

— Это важное, но не жуткое дополнение, — продолжил Тим. — А то, отчего у меня едет крыша и вибрирует задница, — это перспективы роста от Цзянь. По ее таблицам, шестидневный эмбрион должен весить пять фунтов, а не двадцать.

Клаус поднял глаза. Цифры ему были известны, но он не дал себе труда осознать, что лежащий на столе эмбрион в четыре раза больше, чем запрограммированный Цзянь. Уменьшение дозы ее лекарства дало требуемое улучшение, но Клаус невольно спрашивал себя, какие детали она могла упустить, пребывая в творческом состоянии сознания. Что именно она не смогла задокументировать?

А могло так случиться, что она не ведала, что творила?

Все это, однако, неважно. Определяющим фактором являлось то, что у них есть живые млекопитающие, вынашивающие в себе суррогатных хозяев. С этого времени все, что от них требовалось, — изучать картину роста и соответственно корректировать геном. Успех был задан, единственной переменной являлось время.

Клаус продолжил вскрытие, сделав разрез желудка. Содержимое вылилось на лоток.

Ни один из них не произнес и слова.

Перед ними в лотке лежала загадка исчезнувшего эмбриона. Румкорф неотрывно смотрел на миниатюрные полупереваренные косточки. В них с трудом угадывались части скелета.

В материнской утробе предки пожирали друг друга.

16 ноября. Донесение русских

Имплантация + 7 дней

Пол Фишер сверлил взглядом запечатанный пухлый конверт на своем столе.