— И сколько же живешь в этом ауле?

— В этом поселке и в этом доме три года.

— Ты сюда из Грозного убежала?

— Я долго не решалась покинуть камни родного дома. Потом человек один помог.

— Старик этот?

— Бадруддин хороший дед.

— Родственник, что ли?

— Просто человек.

— Это он тебя подобрал?

— Без комментариев.

— Почему?

— Чтобы у тебя иллюзий не было. Чтобы понял, куда попал.

— Так ты у бандитов живешь?

— Наверное.

— Может…

— Все может. Ты зачем приехал?

— За тобой.

— Замуж, что ли, звать?

— Да мы в некотором роде…

— Вот именно, что в некотором. Только стихов не надо.

— А чего надо?

— У тебя деньги есть?

— Нет.

— Совсем?

— Есть немножко. На еду.

— Сколько?

— Баков двести.

— Это нормальные деньги.

— Нормальные для чего?

— Их у тебя отберут сейчас. Что еще есть?

— Кто отберет?

— Чеченцы, дурачок. Ты же к ним пришел незнамо как и незнамо зачем.

— Ты в рабстве здесь, что ли?

— Я здесь под защитой семьи Бакаевых. Им за это уплачено.

— Отдыхаешь?

— С весны по осень — огороды. Зимой — ткани и скот.

— Какой еще скот?

— Обыкновенный. Овцы, коровы. Мы не нищие.

— Ты, может, ислам приняла?

— Я тебе потом все расскажу.

— А почему не сейчас?

— А сейчас нам расставаться. За тобой пришли. Через кладбище, со стороны поселка к нам шли два парня в камуфляже. Инстинктивно я посмотрел назад. Там, где погост заканчивался, обозначились еще два конвоира. Слишком много чести для меня. Да я и бежать никуда не собирался.

— Поговорили, голубки? — спросил чеченец повыше ростом.

— Да нет еще.

— Ну, пошли. Другие с тобой говорить хотят.

— Я же гость!

— Слишком много гостей в одном доме нехорошо. Надо поделиться.

Меня допрашивали в местной комендатуре местные чекисты, или как их там. А комендатура эта — дом главы администрации. Он здесь все в одном лице. Шариатская безопасность имела право знать, что это за чмо такое вторглось в пределы вверенного им населенного пункта. И потекли байки про Новый год, про СИЗО в Моздоке, про КРО и Дагестан. Начальник этот не удивился ничему, все записал в протокол, а потом отвел меня в темную комнату. Я был там один и упивался степенью своей свободы и раскрепощенности. Насколько я мог понять, в меру возможностей мои речи проверялись. Может быть, даже в Моздокскую комендатуру звонили. Через несколько часов мальчик из дома Бадруддина передал мне лепешку, кусок сыра и флягу с холодной водой.

Посмотреть на меня приходили часто, и всех пускали. Рассмотрев отмороженного русского, убедившись в полном его несоответствии с какими-то им одним известными приметами, жители уходили. Потом пришла ночь, и я уснул на войлочной подстилке, в углу. Мне не снилось снов, и было холодно.

Подвал

От «опорного пункта правопорядка» до дома на улице Шарипова всего-то метров двести. Я бы и сам нашел и дошел, но мне все же был придан сопровождающий. Молодой совсем пацан, но по тому, как легко и целесообразно висел на его правом плече автомат, было понятно, что пацан этот повидал многое.