Мэлами не могла поверить в это. Да как же так? Пусть даже они не ладили, но Эквитей подарил ей свой старый меч, учил фехтованию, любил, в конце концов. А теперь оказалось, что…

– Зачем Бабе это? - рявкнула королева.

Прудди помолчала несколько секунд, затем вздохнула:

– Вероятно по той же причине, что и у вас. Она хотела поближе находится к своему ребенку.

– Удавлю своими руками! - леди Хатли вновь брызнула слюной. - Из-за тебя, отродье, моя дочь убила собственного брата!

"Я убила, отомстила этому выродку Айфос-Фуку! Что… как мой брат? Этот вонючий выплодок ишака мой родной…"

Трешка в этот миг покачнулся, оступившись на влажной кочке осоки. От толчка голова принцессы повернулась влево. Девушка содрогнулась от ужаса.

На спине Толстяка, почти касаясь плеча Мэлами, лежало окровавленное тело рункура. Глубокие раны, нанесенные кинжалами принцессы, до сих пор медленно кровоточили. Алая жидкость стекала по щекам, путалась в бороде и шевелюре, капала на бока Толстяка. Остекленевшие глаза со страхом и укором уставились на девушку.

"Ну что же ты, сестренка? Отомстила? Стало легче от мести? - беззвучно говорил Айфос-Фук".

Принцесса взвизгнула, задохнулась в собственном визге, и вновь потеряла сознание.

____________________

3) Рункур (западный диалект материка) - дословно означает "владеющий душами славных воинов, самый грозный противник новой цивилизации", проще - вождь варваров.

____________________

* * *

В столице Преогара тем временем продолжался праздник.

Гроза едва задела город. Упало несколько капель, дождило всего минут десять; пару раз ругнулся далекий гром. Народ даже не обратил внимания на мелкие неприятности. Никто не пошел домой, никто не спрятался под навесом. Шумная толпа вовсю плясала на залитых вином и пивом мостовых. Упившиеся бродяги неподвижно валялись в лужах нечистот, на грязных лицах царило блаженство. Плотники и кузнецы восседали за длинными столами, уготовленными как раз для подобных празднеств, пьяно раскачивались и желали королю многая лета. Эйко-палач любовно обнимал шершавый столб виселицы и, не замечая покачивающийся в петле труп какого-то бродяги, жадно целовал сучковатое дерево.

– Ох, гр-гр… - едва ворочал он языком. - Ох, грешен я, Каменные Боги. Ох, кр-кр… скольких я повесил, безбожник… Пр-пр… прыф… Профф-ессия такая, но… Но карайте меня неистово…

В нетрезвом дыму виселица казалась ему алтарем церкви Четырех Камней. А босые ноги висельника обросли воображаемыми сандалиями епископа. Ему-то и каялся бедный Эйко, целовал влажное бревно, с видом избитой собаки посматривал на колышущееся под ветром тело мертвеца.

– Карайт… карайте меня неист… - заорал вдруг пьяный Эйко-палач. - Неистово!…

На площади тут же подхватили этот вопль. Подвыпившие рыцари и потрепанные шлюхи запели в сотни глоток.

Неистовые движения бедер твоих, королева,

Пылкие груди вздымаются в пламени свечей,

Одну икру я положу на то плечо, что слева,

Другую, так и быть, закину, ох закину, да за шею!

Автор этого пошловатого шедевра сидел в канаве и подпирал затылком решетку водостока. Трупсий улыбался и с видом тихого идиота перебирал на лютне уцелевшие две струны (остальные струны погибли в сражении, когда праздному народу не понравилась какая-то прибаутка о старом епископе).

– Поют, нелюди, - шептал разбитыми губами бард. - Поют, жцуки(4)! А недавно кричали, что я не песенник, а безухое отродье!

Он потрогал шатающийся зуб, выбитый в той же драке, и засипел. Несмотря на боль и парочку трещин в ребрах, Трупсий был вне себя от радости.