Перед тем как выйти из комнаты, она сказала мне:

— Вы прекрасный человек, мистер Харрис, вы доставили ей огромную радость своими словами. — И хотя это было совершенно нелепым предположением — если вдуматься, — мне на мгновение показалось, что она знает нашу тайну, что она знает все про Грейс.

Хотя, конечно, это невозможно.

Элен ей никогда бы не сказала.

Никогда в жизни.

Глава 10. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ДЖУН

1. Джун

Ну, все ясно с самого начала, так ведь? Мне исполняется шестнадцать лет шестнадцатого июня, и зовут меня Джун. Куда еще можно поехать, кроме как в Дублин на Праздник цветения? Она говорит, что это будет волшебный день.

Я на самом деле не очень верю в волшебные дни, но она так переживала насчет этого, что рассказывала каждому встречному: «Моей дочери исполняется шестнадцать в тот самый день, когда Леопольд Блюм встретил Молли». Большинство не понимали, о чем идет речь, но когда бывало такое, чтобы маму остановили?

Планирование этой поездки началось почти за год, когда мы проводили за Интернетом часы в поисках более выгодных цен на билеты и более дешевого жилья. Я готова поклясться, что мы, должно быть, единственные американцы ирландского происхождения, у которых, похоже, нет родственников в Ирландии. Я не знаю, что произошло у мамы с ее семьей. Она, видимо, отдалилась от них. Оживленно обсуждать, как здорово мы живем по другую сторону Атлантического океана, вряд ли правильно.

Она родилась в глухом местечке под названием Россмор. Большинство членов ее семьи переехали в Дублин. С годами это все больше и больше забывалось. Когда она была ребенком, она играла в тамошних лесах, и все они ходили к святому источнику и молились, чтобы Бог послал им мужа.

— Это был на самом деле волшебный источник? — спрашивала я.

В результате маме достался папа, и она больше не думала об источнике. Видимо, люди вспоминают о нем, когда приходит необходимость.

Мама жила в Ирландии до одиннадцати лет. Господи, там же должны быть какие-нибудь двоюродные братья и сестры, тети, дяди, знакомые. Я не думаю, что съели бы у них всю картошку и обрекли на голод. Почему мы, как нормальные люди, не можем остановиться у них?

Ну, маму просить бесполезно! Она будет пожимать плечами, и махать крыльями, и говорить, что все не так просто сейчас, когда все разбросаны повсюду. Правда, было совершенно не ясно, кто уехал, куда и зачем. Мне всегда казалось, что уехали только мы, все остальные остались.

Нет смысла заставлять маму отвечать на вопросы. Она ничего не знает о Россморе и не помнит лет, проведенных в Дублине. Она выкинула их из памяти и становится все более рассеянной, беспокойной и тревожной.

То же самое происходит при упоминании дат и событий. Маму это беспокоит, и со временем эти разговоры прекращаются совсем. Маме сорок четыре года. Всем окружающим она говорит, что ей тридцать четыре. Это значит, что ей должно было быть восемнадцать, когда она родила меня, и только семнадцать, когда она забеременела. Я не знаю, откуда у нее бралось время на обучение в колледже, в котором она училась, по ее словам, далеко отсюда, и где жили ее сокурсницы и подруги по женскому клубу. Но об этом лучше было не спрашивать.

Я вижу своего папу два раза в год, когда он приезжает на Восточное побережье. Он итальянец, очень темпераментный, он женат второй раз, и у него растут два маленьких сына. Он показывает мне их фотографии и называет их моими единокровными братьями. Когда он приезжает, чтобы забрать меня в мотель, где он останавливается, с мамой он не встречается. Если она находится дома, она смотрит из окна второго этажа, как мы уезжаем. Но обычно она на работе. Человек, который продает водные растения и садовые бассейны, похоже, должен находиться на работе постоянно.

Когда я спрашиваю папу про Ирландию, он ничем не может мне помочь.