Вы бы только знали, как меня дразнили в школе из-за моего имени.

Если я получала плохую оценку за задание, если я не знала ответа, когда меня вызывал учитель математики, если я пропускала пас в хоккее, кто-нибудь обязательно говорил: «Не больно-то ты удачлива, Лакки», как будто он слышал мое имя впервые.

Не очень удачлива я была и в своих попытках поехать на лето работать в закусочной в Нью-Йорке. Хотя это мне больше подошло бы, чем езда на средиземноморские курорты, чтобы напиваться пьяной и заниматься сексом со всеми подряд, как хочет половина нашего класса после сдачи экзаменов. Я не собираюсь делать карьеру после дорогостоящего обучения в университете, которое разорит моих родителей. Меня даже не очень интересовали заработки в этих краях, которые считались дикими и опасными.

Все, чего я хотела, — это носить белые носки, ботинки на толстой подошве, розовое полосатое платье и ходить по Манхэттену. Я хотела подавать блинчики с кленовым сиропом; я хотела готовить яйца с картофельными оладьями для завсегдатаев. А они бы говорили: «Эй, привет, Лакки!»

А может быть, я даже сменила бы имя и взяла бы себе нормальное ирландское, например Дейрдре или Орла.

Разве это пустые мечты? Зарабатывать себе на жизнь, заниматься чем-то достойным, даже ценным, например, готовить людям завтраки. Я же не собиралась танцевать голой на столах. Но с тем же успехом я могла бы собираться полететь на Луну. Как я рассчитываю жить в таком опасном городе, как Нью-Йорк, спрашивали меня, и тема даже не обсуждалась. Я не могла понять, почему у нас нет родственников в Америке, — была бы какая-нибудь замечательная семья с двоюродными братьями или сестрами, куда я могла бы ездить на уик-энды, делать барбекю и печь моллюсков, играть в теннис и прочее, что я знаю из фильмов и что мне так нравится в Америке.

Но увы! Кажется, в Ирландии только О’Лири не имеют эмигрантской ветви в семье. Нам никогда не приходили посылки с классными американскими вещами. У нас не было дядюшек и тетушек со смешным акцентом, которые постоянно ходили в дождевиках светло-желтого цвета. А мои мама и папа даже не понимали, какое сокровище они имели в моем лице. Они хотели отправить меня в этот самый Россмор.

Они должны были на коленях благодарить Бога, что в семнадцать лет я была девственницей, не курила и крайне редко употребляла спиртные напитки. Все это среди моих сверстников было редкостью. Я сдавала экзамены, я не устраивала дома шумных вечеринок. Я даже была вполне вежлива со своей противной сестрой Катрионой, когда она пыталась взломать с помощью ножа ящик моего туалетного столика, чтобы добраться до моей косметики. Так же я вела себя с моим надоедливым младшим братом Джастином, который таскает в мою комнату хрустящий картофель и пытается там курить, потому что считает, что там у него меньше шансов попасться.

Ну и чего же они еще хотят от старшей дочери? Чтобы я была как мать Тереза из Калькутты?

В общем, все было довольно уныло в доме О’Лири в этот июнь. Я сказала очень вежливо, что не хочу ни к кому присоединяться на семейном празднике в Россморе. Я сказала еще более вежливо, что, возможно, они будут не в восторге, но мне совсем не нравится гулять по берегу реки или продираться сквозь колючие заросли, чтобы убедиться, что Катриона и Джастин не свернули себе шеи на аттракционах в парке. И еще я не думаю, что заведу себе хороших друзей в течение двух недель там. И не будут ли они так любезны отпустить меня в Нью-Йорк, в закусочную, к блинчикам и рогаликам.

А они попросили меня не возвращаться опять к этому вопросу, потому что это просто невозможно.

Поэтому я пошла в свою комнату, заперла дверь от Катрионы и Джастина и посмотрела на себя в зеркало. Я неплохо выглядела, я не была ни толстой, ни неуклюжей, ни прыщавой. Я не была красавицей, но у меня было приятное лицо — такое, какое нравилось бы всем посетителям закусочной, а еще важно то, что у меня хорошая память, я запоминаю людей, и я бы точно знала, кому подать кофе, а кому положить побольше фруктового желе на тост.